Малина - форум о любви и отношениях
Форум о любви · Красота и здоровье · Мобильная версия
X   Сообщение сайта
(Сообщение закроется через 2 секунды)
ИгрыИгры   АнекдотыАнекдоты   ПодаркиПодарки   RSS



2 страниц V   1 2  
Ответить в данную темуНачать новую тему
* 

Слишком поздно. (Снова фандом ТГ)))

Морская Лошадк...
10.8.2008, 19:53 · Re: Слишком поздно. (Снова фандом ТГ)))
Аватар
QUOTE (Sparrow)
Значит так, - решительно начал отец, встав в профиль.
Всё-таки встать так нельзя. Он же не для фотографии позировал. Тут надо подлиннее прописать, а про цельный силуэт тогда и пропустить можно, тем более, что

QUOTE (Sparrow)
руки, сложенные на груди эффектным и цельным силуэтом прочитывались в солнечном проеме окна
Из-за пропущенной запятой кажется, что руки прочитываются цельным силуэтом. Коряво получается.

QUOTE (Sparrow)
- Ты должна покинуть этот дом как можно быстрее. Из-за твоих глупых выходок семья не должна лишиться чести и достоинства… Семья ведь пострадает, понимаешь?
Очень внезапный вывод, хотелось бы, чтобы хоть кто-нибудь побегал и попричитал над бывшей любимицей, ведь вряд ли вышло так, что в этом доме её никто не любит вообще. Для глубины контраста обязательно должен кто-то пожалеть, лучше тот, кого она обижала раньше, чтобы ей стало совсем стыдно... и из вот этой ямы унижения поднимать её к вершине... Так мне кажется.
Морская Лошадк...
10.8.2008, 19:53 · Re: Слишком поздно. (Снова фандом ТГ)))
Аватар
Воть. =)
Sparrow
10.8.2008, 21:33 · Re: Слишком поздно. (Снова фандом ТГ)))
Аватар
Морская Лошадка блин, да, это было бы более психологично ^__^ Только это надо было бы с самого начала осветить какое-нибудь ее издевательство, чтобы потом прокрутить такой ход. А так я подумала, что в самом деле такое могло быть, что даже в семье между членами сохранялись формальные отношения, без настоящих привязанностей.
Морская Лошадк...
10.8.2008, 22:13 · Re: Слишком поздно. (Снова фандом ТГ)))
Аватар
Да, но... тогда и как бы сочувствия меньше к героине, потому что нет контраста... а кажется, что она получила по заслугам и вот так и надо ей... Либо тогда уж увеличить первое впечатление от уродства, чтобы уж прямо было - фу, гадость, несусветная мерзость, ужас в глазах отца и прочих домашних...
Sparrow
10.8.2008, 22:33 · Re: Слишком поздно. (Снова фандом ТГ)))
Аватар
Наоборот целью было "она получила по заслугам". Она отрицательная))
Sparrow
25.8.2008, 1:15 · Re: Слишком поздно. (Снова фандом ТГ)))
Аватар
Кошмарный багнутый комп не дает мне зайти на форум((
(Из воспоминаний Хелелл)
Сегодня всю ночь не могла уснуть. Предчувствие какой-то невысказанной тревогой сжимало мне сердце. Мир вышел из состояния равновесия, все сдвинулось с места и потихоньку, незримо для обычного глаза, поплыло. Как капли по стеклу, как оплывающий воск свечи, которую я держу в руке. Тяжелый, холодный вечерний туман забрался уже в бойницы башни и теперь окутывает ступени винтовой лестницы. Кажется, холод и сырость невозможно изгнать отсюда даже на короткий миг северного лета.
Я ощущаю, как в подвалах суетится нежить, как еще глубже, в недрах земли, безглазые древние твари прорывают свои ходы, и им нет ни малейшей заботы о том, что происходит наверху, они просто не знают, что такое солнце. Сама Земля излучает что-то ровное, мягкое, она дышит и движется – каким-то невообразимым чутьем я понимаю это. Стоит мне только закрыть глаза, как все эти ощущения наваливаются на меня. А еще: завывание волков, шорох крыльев совы, удар хлыста спешащего всадника, утробное бульканье болот, свист ветра на крыше башни. Я не знаю, где все это происходит: совсем рядом или за сотни верст отсюда. Но стоит мне только закрыть глаза – и ощущение этого мира захватывает меня.
Они шепчутся за моей спиной, нарекая безумной. Я предпочитаю называть это иным видением мира. Что поделаешь, если я вижу дальше, шире, полнее? Если я замечаю то, чего они в упор не видят? Например, что равновесие сместилось в эту ночь и мир пришел в движение? Даже замшелые камни башни шепчут мне об этом, когда я касаюсь их рукой.
Я спускаюсь вниз. Тревога и надежда гонят меня вперед.
Как получается так, что легкий и светлый, словно сотканный из каменного кружева, замок Дион ночью превращается в угрюмого и недружелюбно настроенного великана? Наверное, замок упорно хранит свои тайны, и ночью, когда он наиболее уязвим, каждая ступенька, каждый порожек стремятся оказать сопротивление. Я высоко поднимаю свечу, чтобы не споткнуться ненароком о ступени, но проклятый туман стелется, поднимаясь все выше. Он настолько непроницаем, что я даже задумываюсь: не дело ли это рук мага? В узком окне башни видны только смутные пики вековых елей да белесое пятно луны, полускрытой за тучами.
Что это? Хлопнула дверь, и кто-то торопливо начал подниматься по лестнице. Нам не разминуться: лестница так узка, что по ней может пройти только один человек. Я до отвращения не хочу ни с кем разговаривать. Просто выйти на улицу, вдохнуть сырой и душный осенний воздух, повглядываться в темноту, тщетно пытаясь разглядеть в ней знакомые очертания. Замерзнуть и быстро подняться наверх, чтобы и согреться, и устать. Чтобы спокойно заснуть. Чтобы выгнать всю эту дурь из головы. Чтобы обмануть себя и перестать слышать голоса мира...
Но шаги приближались.
- Хелелл?
Это был Сарданапал. Он держал в одной руке промокший от тумана дорожный плащ. Перед ним плыл маленький светящийся шарик, но и его зеленый свет не в силах был рассеять хмарь.
Я не видела его два месяца, и теперь я просто не знала, что сказать: слишком разноречили друг другу чувства, обуявшие меня. Обида и раздражение, потому что я долго его не видела. Облегчение, потому что он вернулся живой. И, черт возьми, радость! Потому что я люблю его, потому что я просто хочу сейчас броситься ему на шею и ничего не слышать и не объяснять. Но, увы, такое поведение между нами уже невозможно. И, боюсь, это я установила такие правила. Я не могла даже улыбнуться в тот момент, потому как он узнал бы, что я простила ему эти два месяца бессонных ночей.
- Ты вернулся? – спросила я, и это прозвучало странно равнодушно.
Сарданапал бросил на меня быстрый взгляд и, что-то уяснив для себя, снова отвел глаза. Я чувствовала его разочарование в том, что встреча такая прохладная, хотя удивления это у него не вызвало. Я знала, что он и словом об этом не обмолвится. Все это уже вошло в привычку.
- До завтрашнего утра, - сказал он и прислонился плечом к холодной каменной кладке, теперь глядя мне в глаза.
Мне стало страшно оттого, что в неверном свете я не могла увидеть синевы его глаз и не могла даже вспомнить ее. Как будто прошло уже слишком много времени.
- Начнется война, - нехотя продолжил Сарданапал, и я вздрогнула. – Но это будет довольно нескоро.
- Почему ты так решил? – Мне тоже совсем не хотелось говорить на эту тему, но тишина вокруг ощутимо сгущалась, словно была живой и разумной, и нужно было сказать хоть что-нибудь, дабы удостовериться, что все еще можешь говорить. Даже волки стихли, даже капель с крыш.
- Древнир отправил многих из нас искать юных магов. Так вот, мы делаем это не одни, - Сарданапал не сводил с меня взгляда глаз, которые казались в темноте черными - просто две черные точки на лице. – Темные тоже ищут. Более того, мы с ними соперничаем за каждого нового мага.
- Ничего удивительного, - отрезала я. – Так же всегда было.
- Ты, как всегда, не дослушала. – Наконец он улыбнулся, и это была именно та улыбка, которой я больше всего ждала. Ее можно было назвать ласковой. – Светлые и темные маги жестоко убивают друг друга ради того, чтобы заполучить еще одного ученика. Далеко отсюда уже развернулась настоящая война. Я вернулся, чтобы сообщить об этом Древниру, но, думаю, он давно все знает.
Да, Древнир знает это. Потому что светлые маги не менее рьяно стремятся перетянуть одеяло на себя. Потому что они не страшатся любых методов. Они даже подлее, чем темные: действуют неожиданно, ведь никто не ждет от них нападения.
Хотя я говорю неверно. От нас. Теперь и я всего-навсего - одна из убийц. Мы вмешались в эту опасную борьбу против равновесия, и сегодня ночью произошло что-то, что заставило его окончательно сместиться.
- Что случилось? – спросила я, но могла бы этого не делать. Я смотрела ему в глаза, в эти две черные непроницаемые точки, и видела, как в их мнимой пустоте мгновенно вспыхивали-рождались образы. Они рождались опережая слова. Возможно, мне только показалось, но он не хотел или не имел права говорить.
- Они перебили почти весь наш отряд. Погиб Адриан, - он говорил это безучастно, словно пересказывал давно подобранные, скажем, для Древнира, формальные фразы. - Я до сих пор не могу понять, как им это удалось. Все защитные заклинания были поставлены с той же тщательностью, хотя мы и не ждали нападения. А атакующие – ты сама знаешь.
Да, я знала. Это были двадцать сильнейших светлых магов. Убить их было практически невозможно, особенно если учесть все эти хитроумные заклинания, которые плетут несколько человек. Да и мастерство каждого в отдельности было на самом высоком уровне.
Именно эта бойня (а то, что была бойня, я не сомневалась) и сместила равновесие сегодня ночью.
Но что мне было, по сути, до того, что их убили? Да, это печально, что погибли молодой и отчаянный Адриан, мудрый, убеленный сединами Рафаэль, бесстрашная Дайтана. Но я бы не стала разыгрывать скорбь, тогда как завтра весь Дион будет в трауре.
На самом деле радость от того, что Сарданапал – мой Сарданапал – вернулся живым, была в разы сильнее этой неискренней печали. Я бы согласилась собственноручно убить еще пару лучших отрядов, лишь бы он вернулся. И в то же время я была уверена: он сожалеет о том, что не погиб, потому что он запутал себя в причудливых категориях верности и чести. В тот момент это казалось мне надуманным и далеким от жизни. Мы всё еще жили в разных плоскостях, и убедить его упростить взгляды на жизнь не представлялось возможным…
Радость пополам со страхом и тревогой давала головокружительное, феерическое ощущение счастья. Именно этот контраст, это противоречие заставили меня поставить свечу на ближайшую ступень, от чего пламя ее тревожно затрепетало в тумане, и шагнуть вниз, туда, где стоял Сарданапал, устало опираясь плечом о каменную кладь. Он обнял меня привычным, надежным движением, и в тот момент я бы дорого заплатила, чтобы весь наш разговор стерся из памяти. Чтобы остались только ночь, туман, радость от нежданной встречи и это объятие.
- Возможно такое, что завтра ты никуда не исчезнешь? – обреченно спросила я. Ведь он запросто мог ответить «да», причем мы бы знали, что это неправда, но это было бы нашей неправдой, и я бы спокойно отпустила его завтра. Спокойно ли?.. Есть такая маленькая игра: люди дают сотни приятных, но заведомо невыполнимых обязательств…
- Нет. Это не обсуждается. Прости, - твердо ответил Сарданапал.
Я стояла, прижавшись к нему, а в голове крутилась одна-единственная мысль: «Почему?..» Но я хорошо знала Сарданапала. Быть может, знай я его хуже, я была бы менее уверена в его чувствах ко мне, но не здесь и не сейчас.
4.
Вереницы дней тянулись, похожие друг на друга. Их отличало только когда едва уловимое, когда разительное изменение моря. Медузия научилась определять его настроения, даже не выходя из хижины, лишь наблюдая лежа на спине, как ветер тревожит тростниковую крышу. Или глядя на лоскуток неба, проглядывающий в высокое окошко.
Море могло быть ровно-серым или густо-фиолетовым, бирюзовым, нежно-розовым и желто-зеленым. Оно никогда не было похоже на себя-вчерашнего, но ветер неизменно приносил горьковатые запахи йода и водорослей и запах свежего арбуза. Она помнила, как в раннем детстве ей казалось, что море приблизилось, море захватило душные афинские улицы, когда рабы ставили на стол огромный разрезанный арбуз и на него слетались растревоженные осы.
И море никогда не было зеркальным. Даже когда она просыпалась рано утром и вдыхала нежно-голубое марево рассвета, насквозь невинно пронизанное легкими лучами, даже тогда море было подернуто чуть заметной серебряной рябью. Она никогда не смогла бы увидеть в нем свое истинное отражение – лишь колеблющуюся тень, отблеск, маленькую темную точку на огромной искрящейся глади. И она никогда не знала масштабы своего уродства: она смотрела на свои руки, и это были те же тонкокостные белые руки, что и раньше. Лицо было бугристым и наверняка серым (в воде отражалось качающееся темное пятно), нос, кажется, стал больше, но она никогда раньше не занималась ощупыванием своего лица. Вполне можно было заставить себя поверить, что она заболела.
Она коротала время тем, что рисовала тонкой палочкой на песке людей, дома и солнце, а потом смотрела, как море усердно слизывает их. Звук трущейся и перекатывающейся гальки, крики чаек – то веселые, насмехающиеся, но печальные и зовущие за собой, и шум огромной массы воды – как будто кто-то неосторожно нес огромную чашу, и вода переливалась наружу – все это было постоянным фоном ее жизни. Она уже не замечала этого разнообразия звуков, теперь они стали для нее тишиной.
Появление первого из них вызвало в ней безумную, бешеную радость. Она носилась на берегу, хохотала и махала приближающейся лодке, а чайки, насмехаясь, камнем падали в воду, а затем опять взлетали в голубое небо. Человек в лодке пошевелился, отчего та пришла в движение, и положил весла на борт. Приложил руку к лицу козырьком и долго всматривался в безумно пляшущее на берегу существо. Потом, так и не собравшись с духом, оттолкнулся веслом от отмели и отчалил. Медузия кричала ему, чтобы он вернулся, потом упала на песок и заплакала. Волна застенчиво лизала край ее длинного хитона. Хижина уже отбрасывала длинную темно-фиолетовую тень на песке, а море было красным, как кровь, и по этой крови дорожкой бежала мелкая золотая рябь – мерцающая тень уходящего солнца. Девушка все еще лежала на остывающем песке: взгляд ее ложился вровень с водой, и ей казалось, что она скользит над самой поверхностью моря. Она представляла, что улетает с этого проклятого острова на закат. Ей просто хотелось домой и к маме.
На следующий день все затянуло легким туманом, невесомой серо-дымчатой пеленой. Ветер стих, но это было обманчивое затишье перед бурей. Где-то за облаками желтым пятном угадывалось солнце. Черточка горизонта теперь совсем смазалась, была блекло-синей, и можно было представить, что там море переходит в небо и наваливается теперь над головой полусферой. Почему тогда с небес не выливается соленая вода?..
Лодки выплыли серыми призраками из тумана: за каждой бесшумно расстилался серебристый шлейф воды. Люди держали в руках факелы, потому что днем было так же неясно, как и в сумерках. Целая вереница тревожных огней плыла над морем. Единственные теплые пятна в царстве серого и серебряного, они приковывали взгляд.
Медузия стояла на коленях на песке и чертила. Круг, еще круг, спираль, большой неровный крест. Под ногтями ее теперь поселились чернота и песок, но ей, похоже, было все равно. Она видела лодки, но делала вид, что не замечает приближающихся трепещущих огней, все исступленней чертила непонятные фигуры и глубоко вдыхала отяжелевший сырой воздух.
- Смотрите, вон она! – крикнул первый из них, лихо спрыгивая на берег и подтягивая лодку к себе. Плоское дно противно заскрежетало по гальке. Люди повыскакивали, держа факелы над головой как знамена. Они приблизились к ней и подняли факелы еще выше, заслоняя огнем все небо, и склонились, как будто рассматривали маленькое насекомое.
- Она сумасшедшая.
- Посмотрите, как она уродлива!
Она чертила круги.
- Посмешище…
- Ее следует наказать!
Она подняла голову с нечесаными, некогда чудесного рыжего цвета волосами и прошипела:
- Убирайтесь!
Они засмеялись: хрипло, гортанно и бесстрашно. Она подумала, что наверное они пьяны.
- Что я вам сделала?
- О! – выдохнул один из них. – То, что ты живешь, уже достаточное преступление.
Их хохот оглушал ее, привыкшую к своей тишине плеска волн и кличей чаек. Пламя их факелов образовывало вокруг нее круг, тюрьму, все сужавшуюся ярко-оранжевую и горячую сферу. Ей казалось, что сейчас они начнут наступать на полы ее хитона – так близко они подошли. Тогда она вскочила и толкнула в грудь самого молодого, самого наглого парня и бросилась в хижину. Она забилась в дальний угол, зарылась в солому, которая служила ей лежанкой, и обхватила себя руками. Зайти они не посмели.
Она просидела так ночь без сна, а утром разыгрался шторм. Ветер бесновался, сшибая целые охапки тростника с крыши, лил крупный дождь. Все вокруг отсырело: и ворох соломы, и земляной пол. Медузия жалась в углу, в той части, где еще уцелела крыша. Совсем рядом рычала вспененная чаша моря, огромной мощью обрушиваясь на пологий берег. Через проем двери Медузия видела, что волны докатываются до самого порога ее хижины, оставляя за собой грязно-белые пенные дорожки и увлекая веточки, ракушки и песок. Небо каждое мгновение раскалывалось далекими зарницами на тысячи кусочков, оно яростно багровело, проглядывая сквозь фиолетово-серые громады грозовых туч. И она знала, что сегодня никто не придет. Она мечтала, чтобы они выплыли на рассвете и попали в шторм и их утлые суденышки опрокинуло бы волной. Они кричали бы и захлебывались, а их ноги опутывали бы тяжелые водоросли и тащили на дно…
Шторм бушевал еще несколько дней, и вечно продрогшая Медузия сплетала из негодного мокрого сена кольца и косички, бросала в угол. Когда она слышала очередной басовитый раскат грома, она злорадно смеялась и еще упорней плела неведомые узоры.
* * *
Они возвращались не раз и не два, эта команда удальцов, решающаяся плыть на далекий остров. Она не обращала на них внимания и рисовала свои знаки. Тогда они брали округлую гальку и кидали в нее, оставляя багровые кровоподтеки на теле, и она убегала в хижину. Они отступали и садились в свои лодки. Но всегда возвращались.
Однажды люди пошли за ней в ее хижину. Медузии казалось, что надежнее нее нет ничего на свете, но они легко переступили порог и столпились над этим чудовищем, сжавшимся в комок в грязном углу. Теперь ей некуда было отступить, они заняли собой все ее пространство. Они плевали в нее косточки от слив, которыми они заедали вино. Они разговаривали между собой, обсуждая свои пошлые делишки, и ей казалось, что перед ней выворачивают ворох грязного вонючего белья. Ей никогда не было так плохо. Сперва она кричала, но они только смеялись, и она сорвала себе горло. Потом плакала, но они не обращали внимания, все так же горланили хором песни и жрали сливы. Она уже давно замолкла, свернувшись калачиком в углу, только два ее темных глаза светились обидой и ненавистью. Она мечтала, чтобы все эти люди умерли и чтобы их семьи никогда больше не увидели своих отцов, и в этот момент в ее душе не было ни капли жалости.
- Убирайтесь, - прохрипела она и была услышана.
- И не думай. Ты сдохнешь здесь, а потом мы будем глумиться над твоим телом, - было ей ответом.
Она поднялась, трясущимися от ярости руками опираясь о пол, и прислонилась в шаткой стене. Оглядела это стадо людей, еле вмещающееся в ее маленькую хижину. Взглянула каждому в их сально блестящие глазенки. А потом что-то произошло. Она как будто раскололась вдребезги и сложилась заново. В глазах потемнело, она не могла ничего различить и испугалась, что ослепла. Только теперь вернулась ее тишина плеска волн и криков чаек. Незваные гости убрались восвояси?..
Видимость возвращалась сперва блеклыми серыми красками. Они были здесь, все эти люди, и Медузия удивилась, почему они так внезапно замолчали. Они поднимали заздравные кубки, а один наклонился к корзине со снедью. Но они не двигались, замерли вечными истуканами. Медузия с опаской сделала шаг вперед – они не шелохнулись. Тогда она провела рукой по спине одного из мужчин и ощутила гладкий и холодный, словно отполированный скульптором, мрамор. Она перетрогала всех людей, все они были холодными - как камень. Тогда она дико закричала, и непонятно было, чего в этом крике больше – радости или страха. Прошлась, еще раз оглядывая статуи, и, забравшись в свой угол, впервые за долгое время уснула спокойным сном. А вход в ее хижину перегораживало теперь маленькое каменное воинство.
Морская Лошадк...
25.8.2008, 19:54 · Re: Слишком поздно. (Снова фандом ТГ)))
Аватар
Ой! Спэрроу! А ела-то она что?.. ты забыла про это написать...
Sparrow
10.9.2008, 22:15 · Re: Слишком поздно. (Снова фандом ТГ)))
Аватар
Морская Лошадка, внесла в следующую проду)))
5.
Кусочек солнца алел, светился изнутри, словно листок бумаги, поставленный перед огнем. Хотелось взять непокорное светило за край и потянуть вверх, вытащить на самый центр небесной сферы, чтобы снова продолжался безоблачный день. Это ведь так легко - стоит поднять руку и коснуться разгоряченного, брызжущего светом диска...
Медузия стояла по колено в воде и держала убегающие солнце на ладони - до конца, до самой последней минуты, пока вспыхнув, оно окончательно не скрылось в пушистых сиреневых облаках. К ее ногам со всего моря слетались рыбы, хватали разбухший мякиш пшеничного хлеба и отскакивали искорками, ловили чешуей последний отблеск заката.
Медузия вышла из воды, уныло опустив плечи, вглядываясь в свою тень и охру берега за ней, ступая босыми ногами и вздрагивая от холодного песка, забивающегося между пальцев.
Она старалась не смотреть на мраморных истуканов с позолоченными закатом плечами, но они плели свою враждебную вязь синих теней на песке. Если она не смотрела на них, она все равно видела их отражения под ногами: весь берег был исчерчен веточками рук и ног, переплетенных в беззвучной борьбе или бегстве.
Кругами стоявшие вокруг хижины сливочно-белые, идеальные скульптуры укоряюще глядели пустыми глазницами, осуждали за то, что больше никогда не смогут не смогут увидеть заход солнца и вдохнуть соленость волн. Была бы ее воля, Медузия крикнула бы: "Все, хватит!", но, сколько она ни пыталась их разбудить, статуи оставались неподвижны. Ненависть остыла, или девушка просто забыла уже, что значат их насмешки: никто уже давно не являлся на пустынный остров, кроме старого раба, привозившего еду и пресную воду. Он появлялся к ночи, и в темноте над морем раздавался звук скользящей по воде лодки и шлепки весел. Не зажигая факела, раб стаскивал корзины с едой и мехи с пресной водой на берег, к самой кромке воды, предоставляя Медузии самой тащить все это в хижину. Он боялся ее, и она, щадя его чувства, пряталась и ждала, когда восстановится потревоженная тишина ее моря. Пару раз Медузия пыталась заговорить со стариком, ее странно вихляющийся голос звучал не совсем по-человечьи, но она старалась четко произносить слова. Но раб только однажды промычал что-то и открыл рот: сразу за расшатанными желтыми зубами краснела глотка. Ему отрезали язык, потому что никто не должен был узнать, что здесь скрывается дочь одного из самых влиятельных патрициев Афин.
Сперва она взращивала в себе ярость, глядя на застывших людишек, потом просила прощения. А потом, предполагая, что не сможет защититься, когда вновь услышит скрип весел, опять пыталась злиться, но ничем не подпитываемое чувство быстро растворялось, поглощалось плеском волн и шепотом ветра. Она уже не радовалась крикам чаек и шороху песка, потому что все труднее и труднее становилось отделить себя от них. Она боролась с этим чувством, больно щипая себя за руку или прикусывая язык, и тогда боль проскакивала по всем жилкам ее тела, позволяя ощутить утрачиваемую целостность. А ночью, глядя на рассыпавшиеся по бархату неба звезды, она представляла огромные буквы и читала вслух заученные когда-то тексты, пока колыбельная накатывающихся волн не заставляла ее уснуть...
В разгар этого лета стоял зной, заставлявший нечеткий горизонт подрагивать в мареве. Все казалось выцветше-голубым и прозрачным, даже две иссохшие оливы были насквозь пронизаны льющимися жидкими лучами солнца. Не раздавалось ни звука, кроме вечного шептания волн, и даже чайки устало покачивались на волнах изжелта-белыми точками.
Ступать по раскаленному песку было вовсе не горячо, скорее интересно, потому что это казалось Медузии не болью, а просто новым впечатлением, которых так мало было на острове. Это ощущение выводило из оцепенения, и она шла, отрешенно улыбаясь, зарываясь ступнями в этот горячий желтый сахар и черча за собой дорожки. Мурлыкая под нос ритмичную мелодию, давясь душным, густым и пыльным воздухом, она бросилась в воду - за ней взвились крылья хрустальных брызг. Набрала воздух в легкие и нырнула глубоко-глубоко, так, что сразу заложило уши. Под водой собственные руки казались ей огромными и сделанными из матового стекла - они широко загребали воду назад, рассекая косяки рыбок, что стелились по дну золотой лентой, скользящей в глубь моря. Что-то затмило солнце, и здесь, под водой, сразу сделалось темнее. Дребезжащая серебряная рябь, бегущая по дну, погасла, и песок превратился из желтого в серый. Медузия оттолкнулась ото дна, сделала несколько мощных рывков, выплыла на поверхность и шумно вдохнула.
Она оказалась в треугольнике тени от лодки. Девушка обмерла, боясь даже шелохнуться, но сердце ее колотилось бешено, и она задыхалась. Зацепившиеся за волосы склизкие водоросли спадали на лицо, но это не было противно, скорее необычно, и Медузия впервые за долгое время так сильно ощутила себя - свое отдельное разрывающееся сердце и свои мысли, бьющиеся словно в клетке, подступающие к горлу и грозящиеся вырваться то ли рыком, то ли всхлипом. Лодка закачалась, и через борт перегнулся юноша: он улыбался – нет! – он улыбался Медузии, и ни один мускул на его красивом лице не дрогнул, когда его взору предстало это чудовище. А она смотрела на него как зачарованная, и ее глаза слезились от яркого солнечного света. Под водой она двигала немеющими ногами, тщетно пытаясь коснуться дна.
- Давай руку, - юноша протянул широкую бело-розовую, по сравнению с его смуглой кожей, ладонь. Медузия подняла над водой свою белую, тонкую и совсем не изменившуюся ручку и почти коснулась его, наблюдая за этим своим движением, как за чем-то противным ее воле, но потом резко отшатнулась и, нырнув, быстро поплыла к берегу, зажмурившись и наморщив нос, чтобы скрыть глупую улыбку.
- Ну, как хочешь, - прокричал парень и взялся за весла. Медузия остановилась по колено в воде и оглянулась. Красивым мощным движением, совершенным как будто напоказ, он сделал первый гребок. Она сжала ладони в кулаки так, что побелели костяшки, но не закричала. Он помахал ей рукой и быстро заработал веслами. Она просто стояла и смотрела, как лодка превращается в точку на горизонте. А потом она лежала на песке и представляла его улыбку, улыбаясь сама непонятно чему.
* * *
Он возвращался не раз и не два. Он привозил фрукты, одежду, цветы. Она упорно ни к чему не притрагивалась - для себя она объясняла это тем, что он якобы хочет ее убить. Она высыпала корзины с сизо-синими сливами в море, но их снова прибивало волной, как живой упрек, и она не раз поскользнулась на разбросанных по берегу плодах. Дорогую цветную одежду она рвала на ленточки и повязывала их на две оливы, которые теперь яркими маяками виднелись с моря.
Однажды ночью он привез два молочно-голубых гиацинта и посадил их около хижины, пока Медузия спала. Правда, к утру они завяли, потому что не приспособлены были расти в песке, и их луковицы беспомощно вылезли наружу и иссохли под солнечными лучами. Но она все равно вспомнила их, как они цвели под окном ее спальни в доме отца и как их запах жемчужной нитью пронизывал веселый шум вечерних улиц. И тогда она сдалась. Накинула на голову полинялую, некогда бирюзовую вуаль, пылившуюся в куче хлама в углу хижины, на рассвете вышла на берег и пообещала себе ждать его, пока не зайдет солнце. Просидела весь день; ее нельзя было отличить от неподвижных статуй, окружавших ее. На закате его лодка вынырнула из слепящей лазурной глади, он лихо спрыгнул на берег и снова подал ей руку. И она протянула ему свою, в знак доверия.
Его звали Персей, и прежде всего она влюбилась в его прикосновения: совсем обычные, когда он вот так протягивал ей руку и они шли куда-нибудь, они стали для нее откровением. Она забыла привычное тепло маминых ладоней, когда та гладила Медузию по голове, утешая или успокаивая ее, и твердую поступь отца, гордо вышагивавшего с ней под руку. Даже мимолетные касания за общим столом, даже болезненное дерганье за волосы младшей сестрой стали для нее недоступны. Только теперь Медузия ощутила сполна свою потерю и желание ее возместить - это чувство было сродни голоду, и даже сильнее, чем голод. Но и теперь она не смела поднять глаза и взглянуть на Персея - ей оставалось только представлять, будто его руки не желают верить в ее уродство. Мечтать об этом.
Она не задумывалась, кто он и зачем явился к ней: это казалось ей верхом подлости и неблагодарности и, если такие мысли имели место быть, она немедленно прогоняла их, заливаясь никому не видной краской стыда. Персей никогда не рассказывал ничего о себе, а она не интересовалась, единым неверным словом боясь отпугнуть его. Она чувствовала себя перед ним кругом виноватой: за свое уродство, за свою бессловесную, тупую покорность, за то, что не может соответствовать Ему - красивому, сильному, веселому. Закрывая глаза, она не могла припомнить, какой он, потому что редко смотрела на него, и ей представлялся лишь проблеск белоснежной улыбки и неловкий, очаровательно-рассеянный беспорядок волос на голове. Зато она могла про себя воспроизвести все оттенки его голоса - от шумящего морем шепота до бархатистых раскатов смеха, - какими он рассказывал (она вынуждена была признать) малограмотную чушь, пошловатые шутки и придуманные им самим легенды. Но вскоре она научилась совсем не вслушиваться в смысл, только парить на интонациях – ласковых, нежных, уговаривающих.
Медузия не смела хотеть чего-то большего, и пределом ее мечтаний была бесконечная повторяемость одинаковых свиданий. Так и происходило. Персей приплывал каждый день - а если не приплывал, Медузия не находила себе места и снова принималась чертить по песку знаки - и дарил, брал за руку, рассказывал. Проходило время, а он не говорил о себе, о своих предполагаемых чувствах, но главное - он не говорил о Медузии, ее внешность не обсуждалась. Это должно было насторожить, но он уже приручил ее, и она согласна была следовать за ним повсюду, лишь бы только слышать и ощущать его. Существование на одиноком острове заставило ее забыть прежние капризы, неуемную гордость и постоянную жажду всего лучшего. Благодаря же ему она снова ощутила себя во всей полноте радостей и страданий, которые теперь вздумали меняться с пугающей быстротой. Шум моря, крики чаек и перекатывание гальки снова стали не более чем фоном для жизни, а не самой ее сутью. Это была пусть еще жалкая, но все-таки тень ее беззаботного прошлого, которое она принимала как данность, как долг самой судьбы перед ней, и которое ценила не более, чем красивую игрушку.
Так могло бы продолжаться вечно, если бы Персей не прибыл однажды на исходе яркого солнечного дня, когда половину неба уже захватила сиреневая ночь и на востоке зажглись первые неуверенные звезды. Медузия сидела, откинув вуаль и подставив лицо золотистому мареву вечернего солнца. Она сидела здесь с раннего утра, вглядываясь в горизонт, но лодка не появлялась. И спать она не собиралась: что если он придет ночью и не решится ее потревожить?.. Оцепеневшая, она не услышала легких торопливых шагов и оглянулась только в последний момент. Ей только почудилось, или на его лице промелькнула гримаса омерзения? Перед глазами мелькали красные и синие круги из-за того, что она долго смотрела на солнце, и Медузия заставила себя поверить, что все дело в них.
- Привет, прости, что поздно, - примирительно сказал он и примостился позади нее на песок. Он умел говорить так просто и естественно любые, даже слишком откровенные вещи. Девушка приготовилась слушать снова его бесконечные сказки, полные наивности, безрассудной смелости и веры в любовь - вот и все, что требовалось, чтобы заставить сердце томиться по несбыточному, - но он внезапно обнял ее за плечи. Она сперва нервно дернулась, а потом обмякла беспомощно, робко и замерла в ожидании.
- Ты не бойся, - его голос лился плавно и уверенно, - просто спи. Ты устала. А я посижу с тобой.
Словно только и ждала его слов, она почувствовала, что чудовищно устала, что затекли ноги и болит вся спина, а глаза слипаются. И она расслабилась, окруженная его руками, как крепостью, и задремала с блаженной полуулыбкой.
- Я расскажу тебе... - он на секунду задумался, то ли сочиняя, то ли вспоминая, - про гордого Человека-Орла. В далекой северной стране, окруженной кольцом гор с вечно белыми вершинами, жил маленький и очень смиренный народ...
Она засыпала медленно, и ей казалось, что она то кружится и планирует в невесомости, то раскачивается на лодке посреди океана или в люльке вместо младенца. Даже с закрытыми глазами она чувствовала еще теплое золото уходящего солнца. Персей сначала говорил, потом шептал. А затем что-то осторожно скользнуло по ее шее, словно провели гладким и холодным шелковым платком, и мир как будто западал вниз, быстро удаляясь. Она подумала, что засыпает, и глубоко, тяжело вздохнула. В последний раз.
* * *
Персей встал и деловито отер ярко-алую кровь, капавшую с клинка на песок, о подол тоги. Брезгливо оглянулся на Медузию, а после зашагал к лодке, ощупывая, как ни в чем не бывало, мешочек с золотом на поясе, этот щедрый подарок ее отца. Он уже представлял, как будет рассказывать свои сказки смазливым девчонкам из порта: они будут смеяться, а он - морщиться от тамошнего всегдашнего запаха дегтя и сырой рыбы...
Gespera
11.9.2008, 16:12 · Re: Слишком поздно. (Снова фандом ТГ)))
Нет аватара
Душевно.
Красивая сцена получилась. Единственное - "черча за собой дорожки". Правильно будет - "чертя", от "чертить", а не "черчение".
Второе - все таки подол был скорее не тоги, а хитона, в лучшем случае - туники. Тога - парадная одежда, которую для повседневных дел, связанных с физическим трудом не надевали. Это же просто кусок ткани, обернутый вокруг тела, и ни чем специально не закреплявшийся. Античные авторы пишут о том, что постоянное ношение тоги вырабатывало специфическую походку и особую плавность движений, а иначе было нельзя.
Итак, как я обещала, немного о косметике:
В поэтических произведениях, дошедших до нас, часто описывались драгоценности царей или цариц, изящные и разнообразные. Ношение украшений требовало чувства меры. Не принято было богато одеваться повседневно, поэтому золотые и серебряные украшения надевались только на пиры или театральные представления. Афинские ремесленники славились умением обрабатывать драгоценные камни, металлы, превращая их после длительной, кропотливой работы в совершенные произведения прикладного и ювелирного искусства. В отделке ювелирных изделий — колец, серег, аграфов, перстней, шпилек, булавок, застежек — преобладал орнамент с растительным мотивом. Мастера искусно передавали тонкость цветочных лепестков, распускавшихся бутонов. Любили вырезать крохотных птичек, бабочек, цикад, жуков.
В Древней Греции украшения носили, соблюдая известную сдержанность. Но постепенно драгоценности стали предметом щегольства, украшательства, демонстрацией богатства. Роскошь приняла небывалые размеры, никакие запреты и законы не могли урезонить модников, носивших по нескольку колец на каждом пальце. К головным украшениям можно причислить обручи, сплетенные из золотых и серебряных нитей, сетки для волос, всевозможные ленты, а также сфендоны или стефаны — изящные украшения в виде серпа из драгоценных металлов. Они не только украшали изящные прически, но и служили им опорой. Более строгие в своем жизненном укладе спартанцы избегали носить украшения, а если надевали, то из простых металлов. Существовали законы, разрешавшие носить мужчинам определенное количество драгоценностей.
Косметика. В греческом обществе с возникновением специальных бань, салонов для ухода за телом к косметике стал проявляться повышенный интерес. Мужчины и женщины пользовались услугами специальных рабов — косметов, выполнявших различные косметические процедуры. Строились специальные помещения, в которых косметы делали массажи, натирали тела клиентов маслами и ароматическими настоями. Косметические средства сохранялись в специальных кувшинчиках, сосудах. Особое значение придавали краскам. Существовали специальные порошки для подведения бровей и глаз. Одно время употребление косметических средств перешло все границы. Ввиду этого правитель города Афин ввел ряд ограничений в области использования косметики. Но придерживались их слабо, несмотря на высмеивание поэтами и драматургами гречанок, злоупотреблявших косметикой. Во времена Перикла его подруга, а позднее жена, известная гетера Аспасия написала объемистый трактат о применении косметических средств.
Гречанки любили пользоваться ароматическими веществами, при этом прибегали к маленьким хитростям: в прическе прятали крошечные конусообразные пакетики, наполненные пахучей эссенцией из экстракта жасмина и козьего жира. Во время многочасовых представлений в театрах эссенция стекала каплями, распространялся запах жасмина. Выдающийся врач Древней Греции Гиппократ (ок. 460— ок. 370 гг. до н. э.), который по праву считается одним из основоположников античной медицины, в своих трудах уделял большое внимание косметике. Он составлял рецепты и мази, при помощи которых женщины пытались омолодить лицо, сгладить морщины, придать ему более свежий вид. Его ученик Диокл прописывал мази для отбеливания или смягчения кожи. Позднее Критон в своем труде рекомендовал средства по уходу за волосами, их окрашиванию, по уходу за кожей лица, для подкраски его.
Sparrow
21.10.2008, 17:47 · Re: Слишком поздно. (Снова фандом ТГ)))
Аватар
Gespera,м.. спасибо, интересно))
Проды:
Ковен (здесь) - Верховный совет магов.
(Из воспоминаний Хелелл)
После одного случая я еще раз убедилась, насколько задетое честолюбие оставляет глубокий след в душе даже, казалось бы, очень мудрых людей. Вроде бы им должно хватать разума понять, простить и забыть, но, видимо, в них еще слишком велико осознание собственной величины, значимости. Разве не должны поистине великие люди осознавать себя ничем не примечательней букашек, копошащихся под ногами? Но и таким способом можно выражать свою гордыню...
Не зная, чем наполнить дни, я часто бродила по окрестностям замка. Осень не замедлила отметить осиновую рощу сумеречной охрой и запахом грибов и палой листвы. Но небо в преддверии октября блистало чистой и яркой, омытой в сентябрьских дождях голубизной, подернутой дымкой высоких перистых облаков. Мое внимание привлекли существа, которых называют нежитью: здешние леса буквально кишат ею, и маги предпочитают просто отгонять надоедливых созданий, когда те подбираются чересчур близко к их кладовым. Да, наверное, люди считают их чем-то наподобие крыс, только еще более противными и вредоносными.
Но я заметила, что они обладают некоторыми магическими способностями: они могут возникать и появляться в разных местах и обороняться чем-то, похожим на магические искры, которые выпускают наши перстни. (Хотя надо отметить, что защищаться нежити приходится очень редко - только тогда, когда какой-нибудь нерасторопный хищник принимает их за старых или больных зверьков). Однажды я видела, как молодой сокол, долго кружа над лесом и так и не найдя добычи, спикировал на хмыря и, еще не коснувшись своей жертвы, упал замертво. Хмырь не испугался и не попытался убежать, как иная полевка, но снова набрал в свои скрюченные лапки опавшей листвы и потащил этот ворох к себе в нору.
Нежить не ест и не боится. Эти существа не проявляют никакого интереса к себе подобным, днем нежить вообще чрезвычайно вялая, она способна разве что спать в вырытых за ночь норках или медлительно копошиться в хвое и веточках. Ночью же эти существа собираются в стаи и набрасываются на мелких зверьков и кровожадно раздирают их на клочья с ненормальной жестокостью, но не съедают. Ходят даже слухи, что нежить способна убить человека, но я еще ни разу не видела такое ее количество, чтобы она осмелилась напасть на людей.
Нежить не размножается, и мне кажется, что она не имеет пола. Но откуда тогда она появляется и - самое главное - возможно ли ее убить? Скорее всего, из-за этих таинственных свойств эти существа в общем и были прозваны нежитью. Самые мелкие и пакостные из них, хмыри и кикиморки, совсем не боятся человека и в его присутствии не пытаются удрать. Их очень много в окрестностях Диона, и, когда заходишь в осиновую рощу, кажется, что опавшие листья под ногами двигаются сами собой.
Именно сюда я приходила в течение уже недели, чтобы наблюдать за этими существами. Частые, серо-серебристые стволы осин и непрестанно кружащиеся вокруг них плотные монетки листьев создавали ощущение зачарованности этого места: время здесь текло по-другому, и листья неподвижно парили в воздухе, сам воздух был прохладным, но легким, разукрашенным тонкими серебристыми паутинками и пронизанным насквозь призрачными лучами солнца. Под одной осиной лежало старое, сбитое ветром воронье гнездо: благодаря ему я находила место, где была вчера, и могла быть уверена, что вижу тех же существ, что и раньше, а не других обитателей этого леска. Я усаживалась на влажный мох, расстелив шерстяной плащ, и наблюдала за нежитью или, когда мне наскучивало это занятие, прислонялась к тонкой осине и смотрела вверх, в синие небеса, окаймленные паутиной ветвей с желтыми круглыми листьями. И тогда эти копошащиеся существа уже переставали принимать меня за человека, подбирались все ближе и залезали в широкие рукава платья, пытаясь устроить там норку.
В целом свете я была никому не нужна. Никто никогда не отправлялся искать меня, и, если бы я однажды не вернулась, Древнир был бы рад, что место в Ковене наконец освободилось. Я прекрасно знала, что он еще не изгнал меня из Совета только благодаря Сарданапалу. Сарданапал, в свою очередь, считал, что активное участие в делах Диона поможет мне не скатываться в пучину безумия, пока он будет отсутствовать. То есть даже он уже признал меня ненормальной. Это осознание следовало за мной неотступно, добивая и без того слабое желание продолжать дышать, есть и спать, но каждый вечер я упорно возвращалась в замок, хотя как же просто было остаться в лесу и позволить нежити разодрать себя на куски! Возможно, тот призрак любви, который все еще существовал между нами, не давал мне сдаться или я была слишком труслива. Могло оказаться так, что этой любви уже не существует и только я не знаю об этом, а все уже давно смеются за моей спиной и сочувствуют Сарданапалу, который из соображений чести должен терпеть эту холодную, равнодушную и совсем чужую женщину. Не поэтому ли он с такой готовностью принимал любые предложения, только был бы повод отправиться в далекое путешествие?! И даже на свое место в Ковене поставил молодого и смышленого Кларкса, который постоянно выдвигал уйму идей, но ни одну из них не довел еще до конца. Я называю таких людей пустоцветами.
Что, если Сарданапал не вернется? Что, если он погиб? Когда он возвращался в последний раз, я смогла наконец осуществить защитный ритуал. Если бы он узнал, он никогда не простил бы этого, потому что частичка моей души уже не принадлежала мне, она была заложена вместе с той кровью, которая капала из разрезанной руки в серебряную, покрытую письменами чашу. Заложена кому, чему? Я не знала. Я обменяла ее на неверное обещание его безопасности, но и сама не верила до конца в честность тех сил, к которым обратилась. Еще несколько подобных ритуалов и меня изгонят из Диона, потому что мои искры перестанут быть зелеными. Что будет тогда?..
Я, способная видеть и слышать за сотни миль, не могла сейчас определить, жив ли Сарданапал и что с ним происходит. Когда я пыталась заглянуть так далеко, мне нехотя показывали седые пики гор, освещенные закатом. Над ними одиноко и гордо парил орел. Это был всего миг видения, но, когда я наконец приходила в себя, оказывалось, что прошло уже несколько часов.
Я проделывала это и в осиннике, где нашла себе приют этой осенью. Иногда я погружалась очень глубоко и блуждала по горным пещерам, растянувшимся подобно лабиринту, и ужасалась скользким созданиям, неслышно скользящим по вечно мокрому камню, и сама стелилась по холодному полу, словно была одной из них. Потом что-то поднимало меня вверх и я вместе с орлом неслась над горами. За горами на восток расстилались лазоревые степи под молочно-голубыми небесами с чуть обозначившимся серпом месяца. На западе угадывалась золотистая в лучах заката полоска моря. И ни души. Я пыталась найти здесь Сарданапала, вся моя воля была сосредоточена на этом желании, но не было даже намека на перевал в этих величественных непреступных горах...
Однажды я очнулась уже под вечер, когда сумерки неслышно крались между стволов, закоченевшая, и весь мир представился мне внезапно в сером свете. Передо мной, склонившись, стоял Древнир, и я испугалась, что совсем заплутала в лабиринтах своих видений - настолько невероятным было его появление здесь. Если бы только не грязь на его всегдашнем белом плаще - слишком реалистичная, налипшая тяжелыми бурыми бляшками, означавшая, что он вышел из замка и долго шагал по разбитой лошадьми дороге, прежде чем свернуть в лес. Но почему он вдруг решил проявить участие или, что скорее, зачем я понадобилась ему?..
- Вставай, Хелелл. Пока ты дремала, эти хмыри пили твою кровь, - сказал Древнир, слегка улыбаясь и протягивая мне руку. Я не могла разгадать эту его улыбку: то ли он смеялся надо мной, то ли сочувствовал.
- Интересно, зачем? - безучастно спросила я и взглянула на свои руки, покусанные и поцапарапанные этими созданиями. Зачем им понадобилась моя кровь? Я немедленно запретила себе чувствовать начавшую просыпаться боль и, пряча руки в складки отсыревшего плаща, поднялась, даже не взглянув на протянутую мне руку.
Древнир принужденно расхохотался, и при этом он как всегда запрокидывал голову назад, позволяя подбородку, заросшему соломенного цвета бородой, взлететь вверх, и вся его богатырская фигура сотрясалась, словно демонстрируя масштабы его фальшивого веселья.
- Ты невероятная женщина, Хелелл! Они искусали тебя, а ты задаешься наивным и любознательным вопросом. Разве тебе не больно?
Я пропустила его провокационный вопрос мимо ушей и побрела в сторону замка. Древнир нагнал меня и взял под руку.
- С тобой все в порядке? - поинтересовался он. Я остановилась и мягко, но верно высвободила свою руку из его. Взглянула в светло-серые бесстыжие глаза и побрела дальше, оставляя Древнира за спиной.
- Верховный маг Ковена интересуется мной? Не означает ли это, что он боится разочаровать своего друга, когда тот вернется и узнает, что его возлюбленную сожрали хмыри? - Я шла, сложив исцарапанные руки за спиной, и размеренно-равнодушно произносила эти фразы, представляя, что сказанное относится не непосредственно ко мне, а к некоторым третьим лицам. А ведь так, в сущности, и было. Все происходило с той Хелелл, которую видели они - Древнир, маги Ковена, жители Диона. Могла я с полной уверенностью утверждать, что она - это я? Скорее всего, нет.
Древнир нагнал меня, и по мстительному блеску стальных глаз я поняла, что его самолюбие было задето.
- А ты уверена, что он вернется? Ты знаешь, что он, в отличие от сотен других магов, выискивающих по свету новых волшебников, волен не возвращаться? Ты же видишь, что он просто не желает влезать во всю эту грязь, которую я должен разгребать ежечасно. Расправы с предателями, командование войсками, управление замком - он от всего этого решил откреститься, сказал, что не желает больше никому ничего доказывать и командовать кем-либо претит его убеждениям! Да, Сарданапал - мой верный друг, и я знаю, что, случись чего, он будет сражаться изо всех сил и умрет, если понадобится. Наверное, все дело в том, что он не желает вершить несправедливый суд, а его приходится вершить, - Древнир досадливо взмахнул могучими руками. - Справедливый, несправедливый, да какой получится! Любыми средствами... Но он решил бежать, лишь бы оставить свою совесть спокойной. Одни называют это благородством, иные - трусостью... Так почему говоришь, он должен вернуться? - перебил себя Древнир, в то время как я стояла как вкопанная и поражалась этой ереси. - Из-за тебя? Да, Хелелл, ты очень красива, - он окинул меня восхищенным взглядом, что, впрочем, нисколько не было убедительным, потому что он отработал этот взгляд на сотнях женщин. Любая в его глазах была красива по-своему, и это вовсе не было притворством: он восхищался каждым проявлением женского многообразия. Древнир прослыл коллекционером женщин, он собирал их, как иные собирают диковинные засушенные цветы под стеклом. Немногие могли устоять, когда он пускал в ход свои чары и весь превращался в галантность и очарование.
- Но в мире тысячи красивых женщин, - продолжал свой монолог Древнир, видя во мне покорную слушательницу. - И среди этого цветника найдется несколько по-настоящему стоящих - не глупых и не надутых, что твоя курица. Таких, как ты, Хелелл, - Теперь он улыбнулся именно мне, ласково, уверенно и драматично одновременно.
Я начала подозревать, почему он ввязался в эту игру. Цель Древнира была проста и ясна. Этот во всем остальном бесспорно мудрый человек опять позволил своему самому большому и смешному пороку овладеть его разумом. Все его красноречие служило целью всего лишь притупить мою бдительность.
- Тем более я знаю, что Сарданапал обладает удивительным свойством притягивать красоток, как только они завидят его. Наверное, он представляется им рыцарем в сияющих доспехах, - Древнир рассмеялся теперь искренне, - правда, он не обращает на них ни малейшего внимания, но поблизости обычно оказываюсь я и собираю его урожай. Хелелл, почему ты никак не поймешь? Все вокруг удивляются и смеются над тобой. Это до смешного нелепо - принадлежать одному мужчине.
Я рассмеялась, и Древнир отшатнулся от меня. Его проповедь была рассчитана на то, чтобы в конце я, томно охнув, упала в его объятья. Или, на худой конец, разозлилась и, бросив несколько ядовитых фраз, убежала бы в чащу леса. Но он, сам не осознавая того, доставил мне несколько минут наконец искреннего смеха, не приправленного ни горечью, ни безумием. Древнир не мог убедить меня в своей правоте и не мог предугадать моей реакции, поэтому он боялся меня - я кожей чувствовала его агрессивный страх, готовый вот-вот обернуться нападением и беспощадно уничтожить противника, лишь бы больше никогда не испытывать позорного страха перед, как ему казалось, слабым.
- Ты смешон, Древнир, смешон и жалок, - сказала я, испытывая какое-то садистское удовольствие. - Ты похож на всклокоченного бравого петуха, потерпевшего неудачу. Так возвращайся к своему куриному гарему и стереги его, - сказала я, беззлобно посмеиваясь. Неторопливо побрела в сторону замка, шурша опавшей листвой и наступая на редкие чахлые листья папоротника, беспомощно расстеленные по земле. Спиной я чувствовала его ненависть и обиду. Играя с собой, я закрывала глаза и любовалась соцветием темно-багровых лучей, исходивших от Древнира, которые преследовали меня довольно долго, пока я не скрылась из виду.
Древнир был уязвлен, и именно такого рода поражения он не способен был воспринимать хладнокровно. Но он сам вынудил меня своим воловьим упрямством, своей категоричностью и бравадой. Среди множества доступных нам возможностей мы очень часто выбираем самую маловероятную, потому что в случае ее осуществления мы будем подняты до небес в своих же глазах. По факту, мало кто может смириться с синицей в руках. Даже я - и эта мысль до сих пор вызывает у меня снисходительную улыбку - даже я предпочла ждать Сарданапала (возможно, долго и бесплодно), чем закрутить интрижку с Древниром, хотя его внимание польстило бы многим женщинам. Нет, гораздо больше удовлетворения я получу, есть вернется Сарданапал, вернется ради меня. К чему лицемерные доводы о чести и верности? Да, я люблю его, но в этом случае все гораздо прозаичней.
Но что будет, если он все же не вернется?.. "В мире тысячи красивых женщин". Эта мысль вгрызалась все глубже, мешая спокойно и глубоко дышать. Без сомнения, Древнир устроит мне травлю после этого отказа и никто и никогда за меня больше не заступится. Разве что Ягге, но ей вряд ли хватит напористости... Да и стоит ли тогда продолжать это жалкое существование, если я уже давно перестала следовать за своей звездой и поэтому все глубже погружаюсь в трясину безумия?..
6.
Со сводов пещеры гулко капала вода, и это был единственный звук, наполнявший зеленовато-коричневый мирок. Ни дыхания, ни шагов, ни тревожного биения сердца. Медузия шла вперед, видя перед собой разливающийся невдалеке серый свет чего-то, похожего на пасмурное утро или сумерки. Свет приближался, но не усиливался, и, когда наконец стены пещеры расступились, девушка оказалась у широкой серебристо-сиреневой реки, противоположный берег которой тонул в туманах. Туман был и здесь, наверняка тяжелый, густой и липкий, но почему-то она не могла почувствовать этого.
У берега на невидимых волнах покачивалась ладья, нос которой горделиво изгибался, увенчанный головой какого-то чудища, но вот какого – Медузия не могла различить. Призрачная фигура в грязно-белом балахоне сливалась с неясными далями, поэтому девушка не сразу разглядела вопросительно протянутую к ней ладонь, тонувшую в черном туннеле широкого рукава. Лицо человека было скрыто капюшоном, но что-то подсказывало, что нет там никого лица.
- Плата, - сипло раздалось из-под капюшона.
- Но у меня ничего нет. Может, мое время еще не пришло?.. – с мольбой в голосе произнесла Медузия, потихоньку отступая назад, к пещере.
Все-таки любое существование, пусть даже самое жалкое, пусть даже в образе чудовища и на одиноком острове, было лучше неизвестности, таившейся за густой пеленой тумана.
- Не бойся. Все боятся. Не ты первая, не ты последняя, - философски заметил Перевозчик. Ладья призывно покачивалась на несуществующих волнах.
Медузия нервно хихикнула и, смиренно улыбнувшись, вдруг во всю прыть рванула обратно к пещере. Зажмурившись, она бежала в неизвестность, не ощущая ни прикосновения босых ног к гипотетически существующему песку, ни усталости, что вообще не укладывалось ни в какие рамки. Когда девушка всё-таки осмелилась открыть глаза, она увидела, что стоит все на том же месте и вход в пещеру все так же остается в трех шагах от нее. Снизу вверх на нее строго взирала пожилая эллинка: нетерпеливым жестом перекинула она через плечо край хитона.
- Не создавай очереди, милая. Ты здесь не одна. Ох уж эта молодежь! – Она тяжело вздохнула.
«Старая карга! Тебе-то точно уже пора», - подумала Медузия, свирепо сдвинув брови к переносице. Но ее мысли неожиданно разлились по воздуху и прозвучали вслух. «Уже пора-пора-ра-а-а!» - предательски вторило эхо.
- Дрянь! Как тебе не стыдно?! Ты, между прочим…
Девушка зажала уши, чтобы не слышать этого полившегося на нее потока ругательств; продолжая видеть все багровеющее и раздувающееся лицо старухи, она с отвращением подумала, что та сейчас лопнет. Попыталась повернуться к Перевозчику и завизжала: ее медленно затягивало в сиреневые воды Леты, и вблизи было видно, что вода в реке слишком густа и похожа на ртуть. Медузия пыталась упереться ногами в песок, но на нем не оставалось даже следов. Вскинув голову вверх, она увидела небо, которое оказалось на самом деле не выше сводов пещеры. Темно-серебряное, оно непрестанно двигалось, закручиваясь множеством воронок.
- Нет, пожалуйста, - срываясь на крик, выдохнула Медузия, - мне всего семнадцать! За что?!
- Это не мое дело. Мне необходимо только переправить тебя на ту сторону, - сказал Харон, и девушка только сейчас заметила, что он стоит в воде, словно неспособный ступить и шагу на берег.
- Обратно все равно не попадешь. Ты уже мертва, - Перевозчик тянул к ней призрачную длань, а пустота под капюшоном вдруг приняла почему-то очертания птичьего клюва.
Но Медузия с необъяснимой уверенностью ответила:
- Нет.
И вдруг остановилась у самой кромки воды…
* * *
- Это невероятно… Она дышит. Тебе удалось!
Голос проступал сквозь густую тягучую преграду, как будто она находилась под водой.
- Отойди от нее: неизвестно, что могло в нее вселиться, - настороженно заметил невидимый собеседник.
- Тварей всяких изгонять мы умеем, не беспокойся, - заверил первый. Его голос был умиротворяющим и дружелюбным, и, пожалуй, говоривший человек был стар. – У меня тут мешочек с травой сушеной…
- Подожди, она еще глаза не открыла. - Человек, она могла поклясться, улыбнулся.
Медузия действительно пыталась открыть наконец глаза, чтобы сказать им, что с ней все в порядке, но это требовало, как оказалось, невероятных усилий. Она слышала тяжелые удары своего сердца и свое дыхание – эти привычные звуки теперь казались ей свидетельством работы какого-то грубого и неуклюжего механизма. Но она была согласна терпеть его, если он необходим для того, чтобы снова жить.
- Давай, девочка, просыпайся, - сердобольно сказал дружелюбный голос. – Мы даже не предполагаем, что с тобой могло произойти…
Медузия зашевелилась. По ее лицу скользнул неверный свет свечи – даже сквозь закрытые веки он обжигал глаза, и она почувствовала, как теплая влага скользнула по щеке. Девушка открыла глаза и резко села: сперва это привычное движение показалось, как и прежде, легким, но потом ноющая боль и противный озноб разлились по всему телу. Она прислонилась к стене и снова закрыла глаза.
- Живехонька… Но они умеют притворяться! Глаза закрыла, чтобы мы не видели белков… Мертвяк, - со знанием дела определил дружелюбный голос.
- Мертвяки не плачут, Текерей, - заметил его собеседник. Его голос был заинтересованно-спокойным и тоже не предвещал скорой расправы.
Но почему ни один из этих голосов не принадлежал Персею? Его ласковую, с задорными нотками манеру говорить она могла бы отличить от тысячи других. Что им могло потребоваться от нее и ее, как Медузии еще казалось, друга? Могли они как-либо навредить ему? Она узнает это позже – сейчас необходимо заверить их, что она более чем жива.
- Я не мертвяк.
Собственный голос удивил Медузию: он был очень слабым, испуганным и каким-то надломленным. Ее руки привычно потянулись к лицу, чтобы закрыть свое уродство, и только почувствовав тепло ладоней, она открыла один глаз и принялась рассматривать комнату через щелку между пальцев.
На столе догорала свеча, отбрасывая длинную синюю тень. В колеблющемся круге света стояли двое: верно отгаданный крепкий старик и высокий мужчина в плаще – его рука привычно и уверенно лежала на эфесе меча, и это воскресило в Медузии прежний страх перед людьми, издевавшимися над ней. Она знала, что, вооруженные, они чувствовали себя всесильными и безнаказанными. Если бы она могла сейчас убежать, она предпочла бы сделать именно это.
- Можешь убрать руки от лица: с ним все в порядке, - сказал незнакомец в плаще, беря свечу в руку. Отраженное пламя таинственно замерцало в его глазах.
- Нечего с ней разговаривать, Сарданапал, - зашептал старик, - сам знаешь, что бывает, ежели с мертвяком заговорить…
Медузия провела руками по лицу, потом еще раз. Ее лихорадило, раскалывалась голова, перед глазами скользили белые круги. Она никак не могла положиться на свои чувства: кончики пальцев как будто онемели, и поэтому, должно быть, скользили сейчас по казавшейся гладкой и тонкой, как бумага, коже. В ужасе она отдернула руки от ощущавшегося чужим лица.
- Где Персей?
Она окинула комнату взглядом: низкий бревенчатый потолок исчезал во тьме там, где заканчивался круг света от свечи. Над массивным, замызганным дубовым столом свисали пучки трав, косички чеснока и непонятные, расшитые нитками мешочки. За окнами угадывалась густая молочно-серая пелена сумерек. Медузии было незнакомо это место, и она даже не могла предположить, как она сюда попала.
- А это ты не вздумай даже думать, - угрожающе протянул тем временем старик ей в ответ.
- Что вы с ним сделали?
Во рту пересохло, и губы открывались с трудом. Хотелось выпить чего-нибудь горячего и очень, приторно сладкого. Мысль, что в этом враждебном мире не осталось никого, кому она дорога, тяжестью давила на сердце. Она не могла сейчас даже радоваться возможному избавлению от уродства: все ее силы уходили на поддержание жгучей тоски, которая где-то под ребрами отдавалась тянущей и нежной болью.
- Что он с тобой сделал, лучше бы спросила! – Всепрощающая улыбка этого умудренного годами человека сменилась гримасой отвращения.
- Не сейчас, Текерей, - спокойно возразил мужчина в плаще, жестом останавливая гневную тираду своего спутника, – хотя в его голосе не прозвучало и тени угрозы, Медузия удивилась тому, что старик замолчал тотчас же и без возражений. – Персей, скорее всего, благополучно добрался до… - он замолчал на секунду, словно припоминая. - Как называется ваш самый большой город? – Он улыбнулся, но самое невероятное заключалось в том, что он смотрел Медузии прямо в глаза и в это время она просто не могла отвести взгляд в сторону, словно невидимая сила удерживала ее от этого.
- А-афины, - неуверенно ответила она незнакомцу и только после этого смогла опустить глаза – они слезились от казавшегося ярким света свечи. Чувство опасности необъяснимой, иррациональной тревогой легло ей на плечи, хотелось без оглядки убежать куда-нибудь – на остров, домой, просто отсюда – от болезненно-желтого нереального света свечи и обманчивой туманной мглы. Но главное – от взгляда этого странного человека, способного повелевать ее волей: ведь это могло оказаться ужасней всех тех бед, что ей довелось пережить… Сейчас же – встать и уйти!
Она сползла на край кровати и встала на ноги. Скользя рукой по неровной теплой стене, пошатываясь, пошла к прямоугольнику двери, с трудом угадывающемуся где-то в темноте. Быстрее! Пока она не смотрит на них, они не имеют над ней власти. И, в самом деле, они не предпринимали ничего, спокойно стоя справа от нее, – ее глаза улавливали две фигуры: неподвижные, они были лишь тенями, отголосками ее воспаленного сознания.
Дверь оказалась неправдоподобно далеко: Медузии начало даже казаться, что ей просто мерещатся очертания, чуть намеченные струящимся через щели фиолетовым светом сумерек. Но рука коснулась реальной шершавой поверхности и, так и не нащупав ручку, что есть силы толкнула дверь от себя. Та скрипнула, прошлась по рассохшемуся дереву крыльца и замерла, так и не раскрывшись до конца.
Пространство было светло-сиреневым и заполненным летящими словно из ниоткуда в никуда тяжелыми хлопьями снега. Какая-то особая, живая тишина окружала все вокруг: наверное, это были чуть слышные прикосновения снежинок к земле. Медузия никогда не видела снега, но, конечно, слышала о нем из рассказов путешественников. Но разве могли эти пушистые комки, в самом деле, оказаться просто замерзшей водой?.. Очарованная картиной, Медузия беспомощно моргала, смахивая невесомые ледяные звездочки, задерживающиеся на ресницах. Она не сразу поняла, что на улице очень холодно, – все всматривалась в причудливые силуэты деревьев, скрытых за снежным покрывалом. Холодный ветер насквозь пронизывал ее старый изодранный хитон, а все те же неисчислимые снежинки падали на голые плечи и, тая, скатывались за шиворот.
Что же делать? Куда идти?
- Я хочу домой, - тихо сказала она, ни к кому не обращаясь. Но сказать это вслух означало, как и всегда, признаться себе в том, что она действительно хочет домой, что ей плохо и холодно. И от этого слезы наворачивались на глаза – тут же остывающие, холодные слезы. Девушка тяжело опустилась на верхнюю ступеньку, словно не решаясь переступить границу падающего снега. Сумерки подобно кокону окружали ее, подкрадываясь и дыша неявной угрозой. По спине вдоль позвоночника скользил приятный, щекотливо-покалывающий озноб.
Ее неожиданные спасители о чем-то негромко переговаривались в глубине комнаты, но она не прислушивалась. Потом кто-то накинул ей на плечи плащ. Мужчина опустился на ступеньки рядом с ней, и девушка порывисто вытерла постыдные слезы. Мельком взглянула на него, но он не смотрел вдаль. Потом посмотрела более пристально: магия свечи рассеялась, и сейчас это был обычный человек, на которого можно было смотреть, не боясь потерять волю.
- О чем думаешь? – спросил незнакомец, искоса взглянув на нее. Он был не юн, но и далеко не стар. Весь его облик выдавал опытного и бесстрашного воина, но в его глазах не было ни холодной расчетливости убийцы, ни жадного блеска наемника, который привык обыскивать карманы своих павших товарищей. Нет, его глаза были спокойными, задумчивыми и чуть усталыми, необыкновенной синевы – это было видно даже здесь, в сумеречной полутьме. Введенная в заблуждение этим странным противоречием, Медузия растерянно протянула вперед дрожащую от слабости ладонь, чтобы почувствовать, как тают, касаясь ее, холодные снежинки. Сам вопрос поверг ее в смущение своей искренней обычностью: ведь это так естественно – спрашивать, о чем думает человек. А с другой стороны, никто не спрашивал ее об этом уже очень давно. Даже ласковый Персей: он говорил много, говорил красиво, но не о себе и не о ней. О чем – она сейчас не могла вспомнить.
- Не знаю… То есть знаю. Я хочу домой, - Медузия с надеждой посмотрела на незнакомца. - Ты можешь вернуть меня обратно?
- Нет. Тебе придется продолжить путь вместе с нами, - честно сказал он.
- А что, если я не хочу? Это кому-нибудь интересно?! – воскликнула девушка, и слезы опять предательски навернулись на глаза. Она досадливо смахнула их и теперь отчетливо почувствовала, что ее лицо уже не являет собой чудовищную маску.
- Как… как вам удалось это сделать? – ошарашенно спросила она, чувствуя одновременно, как краснеют от мороза щеки. И это ощущение было прекрасным.
- Нашей заслуги тут нет… к сожалению, - сказал мужчина, поднимаясь. – Пойдем в дом – выпьешь чаю, отдохнешь.
- Но как тогда?.. – Медузия порывисто оглянулась, и плащ упал у нее с плеч.
- Твое проклятие оказалось смертельным, то есть могло исчезнуть только после смерти. Персей убил тебя. Зачем? Я думаю, тебе лучше знать, - безразлично бросил мужчина и вошел в избу.
Медузия замерла, отчаянно всматриваясь в заснеженную даль. Ее холодные руки теребили край упавшего плаща. Персей? Убил? Но зачем ему это могло понадобиться?.. У нее ведь не было ничего, что можно было забрать, а если и было, она сама бы отдала, стоило ему только попросить… Но он появился так внезапно и как будто совсем не обращал внимания на ее уродство. Он был ласков – просто, по-человечески – это было именно то, чего ей больше всего не хватало. Да он же просто обнаружил ее слабое место!.. Нет, разве мог он преследовать какую-то выгоду, приплывая к ней на остров? Это исключено. Почему она должна верить этому всезнающему незнакомцу, которого она видит впервые в жизни? Возможно, это как раз он устроил ей прогулку в Тартар неизвестно для чего… Они со стариком убили Персея и теперь клевещут на него!
Медузия крепко сжала ладони. Волна горькой ненависти поднялась в ней. Казалось, что если не выплеснуть ярость сейчас, голова просто взорвется.
- Ты врешь! – выкрикнула она, вскакивая и подхватывая упавший плащ с крыльца. Ее трясло, горячие слезы заливали щеки, но она не пыталась остановить себя, чувствуя в своем гневе какое-то мрачное вдохновение.
- Вот дура! – Звавшийся Текереем погрозил ей кулаком.
- Думай, как знаешь, - равнодушно пожал плечами мужчина. – Мое дело за малым – доставить вас обоих в Дион.
- Если Древнир примет меня обратно, - буркнул старик.
Медузия сделала шаг назад.
- Я никуда не собираюсь с вами идти, - она упрямо вздернула подбородок. – Я Персея разыщу! Я найду его, ясно вам?!
- У девчонки истерика, Сард, - Текерей неодобрительно покосился на мужчину. – Что делать?
- В этом случае я обычно ухожу, Текерей.
- Предлагаешь закрыть ее на морозе? – расхохотался тот немного напряженно.
Медузия сделала еще один шаг назад и чуть не упала с крыльца. Схватилась за шаткие перила и босыми ногами ступила на снег. Он был настолько холодным, что в первые мгновения казался обжигающим.
- Вот они! – раздалось где-то рядом. Девушка оглянулась и… в ужасе замерла.
Откуда-то из снежной мглы появлялись вереницы факелов. Люди были вооружены кто топорами, кто вилами, кто просто дубинами. Это было как в страшном сне: такие же безликие люди высаживались на острове, чтобы издеваться над ней. И вдруг – здесь и сейчас – эта история повторяется… Могла ли жизнь оказаться зачарованным замкнутым кругом?.. Ты живешь, мечтаешь и надеешься, но однажды, по странному стечению обстоятельств, все неприятности возвращаются, как бумеранг. Что, если Медузия сейчас и не жила вовсе, а была мертва, и происходящее было не более чем мороком, наведенным в царстве Аида?.. Это могло быть и так, но сейчас она поторопилась зайти обратно в избу, потому что страх был сильнее сомнений.
Сард захлопнул дверь сразу за ней.
- По нашу душу пришли! – мстительно проговорил Текерей.
Сперва снаружи замолкли, видимо, обескураженные тем, что дверь захлопнули у них перед носом. Затем послышался ропот: звук голосов был сродни морскому прибою, то накатывающемуся, то отдаляющемуся. Но пока в толпе не слышалось ни гневных выкриков, ни требований: не успел еще выделиться выскочка, который решился бы вещать за всех.
- Придется выходить сейчас, - решительно сказал Сард. – Текерей, собери еду, что сможешь найти. А ты переоденься, - он взглянул на Медузию, беспомощно прислонившуюся к двери. Ей казалось, что сейчас ноги подкосятся и она упадет – она истратила на гнев весь свой запал. На кровати стопкой была сложена чистая теплая одежда, но сил сделать шаг не было.
- Это самоубийство, Сард, - раздраженно прокряхтел Текерей из-под стола – под ним виднелась крышка люка, ведущего в погреб. – Нас нежить сожрет! Не проще ли этих людишек всех…
- Нет, не проще, - сурово перебил его Сард.
Люди за окнами что-то горячо обсуждали, огни факелов подвинулись совсем близко. Медузия видела бледные, искаженные ненавистью лица, приникавшие к стеклам, заглядывавшие пустыми глазницами внутрь.
- Чего они хотят? – спросила она, не смея сдвинуться с места то ли от страха, то ли от усталости.
- Ты рискуешь узнать это, если не поторопишься, - сказал Сард, упаковывая какие-то свитки в мешки.
Булыжник влетел в комнату и закатился под кровать. Казалось, только после этого прозвучал неприятный резкий звон осыпающегося стекла. Послышались глухие удары в дверь – били ногой. Медузия вздрогнула.
- Выходите! Иначе мы дом подожжем! – свирепо крикнул кто-то. Сверху по крыше застучала брошенная горстка камней. Приближался лай собак. Медузия случайно поймала свое отражение в оконном стекле: в неясном свете она не увидела ничего, кроме бледного овала лица, темных блестящих глаз и растрепанных волос. Она подошла к кровати, ощущая себя словно во сне и видя все вокруг странно-расплывчатым, и начала одеваться…
Ссылки на тему
› На форум (BB-код)
› На сайт или блог (HTML)

2 страниц V   1 2
Ответить в данную темуНачать новую тему
1 чел. читают эту тему (гостей: 1, скрытых пользователей: 0)

Администрация не несёт ответственности за достоверность информации размещённой на форуме о любви и отношениях - она предоставлена в информационных целях и зачастую может быть не достоверна. Никакую информацию кроме правил форума не следует расценивать как публичную оферту - она ей не является. Мнение парней и девушек, пользователей нашего форума, скорее всего не совпадает с мнением администрации, ответственность за содержание сообщений лежит только на них. Всю ответственность за размещённую рекламу несёт рекламодатель, не верьте рекламе!
Сейчас: 4.12.2016, 15:16
Малина · Правила форума · Удалить cookies · Сделать вид что всё прочитано · Мобильная версия
Малина Copyright форум живёт в сети с 2007 года! Отправить e-mail администратору: abuse@malina-mix.com
Яндекс.Метрика