Малина - форум о любви и отношениях
Форум о любви · Красота и здоровье · Мобильная версия
X   Сообщение сайта
(Сообщение закроется через 2 секунды)
ИгрыИгры   АнекдотыАнекдоты   ПодаркиПодарки   RSS



2 страниц V   1 2   
Ответить в данную темуНачать новую тему
* 

Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)

Морская Лошадк...
17.3.2008, 0:19 · Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
Созвездие Гончих Псов

Саммари:
Семь дней - семь моментов творения новой жизни, встреча, искушение, грехопадение и искупление вины… всё это зашифровано в одной истории, немного грустной и странной. Место действия - некий сибирский город. Герои - второкурсники филологического факультета университета.
Предупреждение: Многие персонажи имеют реальные прототипы, но все имена изменены.
Примечания: все стихи, кроме песни Агаты Кристи, составленной из цитат Булгакова, принадлежат автору.
Рассказ был опубликован в литературно-художественном журнале "Пилигрим".
Как стать собакой ср еди людей?..
Ужасное дело - топтаться в круге, центр которого - повсюду, а окружность - нигде...
Что ищем? Что это за примирение, без которого жизнь - не жизнь, а мрачная насмешка? Это не примирение святого, потому что в стремлении опуститься до собаки, начать всё сызнова, с собаки, или с рыбы, или с грязи, с постыдства, ничтожества, скудости или любой ничтожной малости - в этом всегда присутствует тоска по святости, однако святости хочется НЕ РЕЛИГИОЗНОЙ (и тут начинается вся нелепость), хочется оказаться в положении безо всяких различий и без святости (потому что святой - это всегда святой и те, кто не святые, а это приводит беднягу в смущение...)
Хулио Кортасар. Игра в классики

И в шестой день я был создан; мокрый, нагой – истинное божье подобие! Ну, промок-то я от дождя, а нагой была только моя душа, пока я стоял под торжествующим весенним ливнем, а кусты теснились плечом к плечу, как верные братья, заслоняя меня от чужих взглядов. Иллюзия заповедной земли не разрушалась, если не поднимать глаза выше верхушек кустов. Не видно ни асфальта дорожек, ни серых корпусов – только светится водяной жемчуг на паутине, а между корней пробивается мох, да полынь пахнет предутренними снами…
Я был особенно уязвим в момент своего рождения, и этим не преминули воспользоваться. Поблизости раздался шорох, и я вскинул голову, уставившись в карие глаза. Ну давай, удивись новорожденному! Дик ведь не умеет дышать землей и солнцем, он только роется в пыльных книгах и совершенно не понимает людей…
Капли воды дрожали на его волосах, и пах он не как чужой, а тоже весенним дождем. Я понял, что напрасно надеюсь на дурацкий вопрос, могущий разрушить мою внутреннюю гармонию. Крайне неудачная встреча.
- Сколько часов ты здесь мокнул? – мой одногруппник с щелчком раскрыл свой зонт и шагнул ко мне, пряча под прозрачный купол. Зря он это сделал: теперь сквозь запах дождя до меня донесся и его собственный запах, и я вдохнул и не смог выдохнуть.
- Дик, Дик… - прошелестел он, а я смотрел на его медный ошейник, не в силах поднять глаза выше и думая, что если не выдохну, то умру, едва родившись.
Он, скользнув пальцами по моей щеке, взял меня за подбородок. Я осознавал, что в мое личное пространство грубо вторглись, но ничего не мог сказать.
- …Дурашка, - вымолвил Николай побледневшими губами.
I. Преддверие
Стук захлопнувшейся за спиной двери, быстрые скованные шаги по проходу между партами, напряженно-злое, мазохистское ожидание слуха – когда заметят и начнут цитировать тот самый несчастный стишок. Почему так много людей попадается на пути? Девчонки не отодвигаются, им, видимо, нравится, что я мимо них протискиваюсь. Преодолев трудный путь, плюхаюсь на скамейку рядом с Молчаливым и начинаю сражаться с портфелем, вытаскивая застрявшую тетрадь по естествознанию. Головы не поднимаю. Ну, где этот стишок? Уши устали вслушиваться в пчелиный гомон одногруппниц. Видимо, сегодня они нашли что-то более интересное, что-то заставившее их отказаться от обычных удовольствий вроде издевательств надо мной.
- Ничего не поделаешь, старик, у них численный перевес. Даже теперь… - Молчаливый разразился необыкновенно длинной тирадой. Я с изумлением воззрился на него, отвлекшись от портфеля. Нет, сегодня меня положительно решили удивлять.
- Я имею в виду девчонок, - пояснил Молчаливый после немой сцены.
- Я понял, что ты имеешь в виду.
- Угу, - Молчаливый вновь погрузился в мир своего внутреннего безмолвия, оставив меня  недоумевать. Недоумевал я довольно абстрактно, даже не по поводу сказанной фразы, которая чем-то неопределенным настораживала, а вообще так – в пространство. День пошел как-то криво и нелогично.
- Тяфа! – вдруг завизжала Надя. В голосе слышался неподдельный восторг. – Тяфа!!!
Я искренне надеялся, что она обращается не ко мне.
- По-моему, я сказал, что меня зовут Николай. И я не терплю никаких прозвищ и никаких уменьшительных тем более. – Говорящий хмыкнул и добавил. – Каким бы странным образом они ни были образованы.
Голос был чистый и свежий, незнакомый. Создавалось впечатление, что обладатель голоса еще не прошел возрастную ломку. Я поднял глаза и увидел… совершенно седую макушку, видневшуюся над головами одногруппниц.
Нет, сегодня в самом деле удивительный день.
- Зачем ты носишь ошейник? Кто твой хозяин, песик? – насмешливо спросила Надя Бекешина. Я подпер щеку кулаком, готовясь слушать назревающую дуэль острословия. Сам я в таких дуэлях проигрывал постоянно, за что и заработал весьма низкий статус и позорный шлейф в виде стишка. (Молчаливый, ясное дело, отмалчивался, как истинный пацифист).
- Дьявол… или никто, - отвечал седой незнакомец с мальчишеским голосом.
- Как пафосно! Стихов не пишем случайно?
- Нет, я не люблю стихи.
- А что же ты на филфак пришел? Будешь белой вороной, у нас все стихи пишут. Вон Невзоров хотя бы… Эй, Невзоров!
Я прикинулся Бетховеном и не реагировал.
- Невзоров, покажись новенькому! Кстати, Тяфа, пересядь-ка ты лучше к мальчикам. Они у нас всегда на камчатке прячутся, а ты не знал и на первую парту сел. Да ты не бойся их, - Надя покровительственно похлопала новенького по плечу, - Невзоров good boy…
- Только жаль, что… - добавила Катька Малахова, и голос новенького потонул в щекочущем облаке женского смеха. (все-таки вспомнили стишок?)
- Я сяду где мне захочется. А на Тяфу отзываться не стану.
- Как же не будешь? Ошейник носишь, а Тяфой быть не хочешь? – Надя осмелела, потянулась к шевелюре новенького: - Хаарошая собач… А-А-А!
Новенький резко качнулся к ней. Надя отпрыгнула, и в этот момент я наконец увидел лицо Николая: щелкнув зубами, он медленно выпрямился после своего рывка и был похож на лохматого ленивого льва. Смуглый, кареглазый, со свисающими на лоб серебряными прядями (крашеный? Ну и кто здесь good boy?!)
- Назови хоть Горшком, только зубы не выбивай, - вымолвил Николай. – Если будешь звать собакой, я и стану собакой. Плохой, злой собакой. Так что выбирай.
- Да ну тебя! Я же по-хорошему, ласково, погладить тебя хотела, а ты… - вроде бы обиделась Надя. Я злорадно ухмыльнулся: это тонкий трюк – прятать издевку под оболочкой доброжелательного отношения.
У новенького были очень добрые глаза. Но Наде под его взглядом стало как-то неуютно, как девчонке, которая тайком от взрослых залезла в буфет и съела все сладости, а потом ей предложили попить чай с конфетами – "потому что она хорошо себя вела".
- Я правда пошутила, - сказала Бекешина, не то оправдываясь, не то возмущаясь.
- Я тоже. Я людей редко кусаю, у них мясо невкусное. – Николай пощелкал по зазвеневшему ошейнику.
- И на том спасибо, - фыркнула Надя.
Похоже, новенький выиграл. Я начинал чувствовать к нему что-то вроде уважения, омрачаемого лишь одним: его нелюбовью к стихам (впрочем, я тоже не все стихи люблю). Надо будет прояснить этот вопрос. Вообще-то терпеть не могу подходить первым… надо как-нибудь потом, когда вокруг будет поменьше ушей. И почему он действительно не сел с нами? Я уставился на одинокую спину, обтянутую светло-красной кофтой. Чуть выше ворота в смуглую шею впивался поблескивающий ошейник. Без шипов, без застежек, с какой-то едва заметной мелкой вязью. А волосы действительно серебряные! "Одинокий эстет или представитель малоизвестного движения? А, плевать".
Сообщение отредактировал Морская Лошадка - только что
Морская Лошадк...
17.3.2008, 0:20 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
II. Отделение

В комнате был свет, а за дверями осталась архаичная ночь. Мы слышали топот, шарканье ног, медленное многоголосое отступление тьмы. Бояться нечего: дверь заперта изнутри. Заперта еще и в силу того, что мы нарушаем правила противопожарной безопасности. Свеча дрожит в моих ладонях. Левандовская смотрит благосклонно: я вижу, что она сейчас начнет говорить. Мне нравится вслушиваться в ее голос, мягкий, шелестящий, как палая листва. Мне даже не обязательно понимать хитросплетения смысла сказанного. Сознание меломана моментально уносится в иные миры, связанные с темой разговора лишь периферийно, а то и вовсе несвязанные, лишь получившие в нем случайный импульс к развитию…
Говорили в основном о кино, что, разумеется, логично для киноклуба.За окном клубилась майская гроза, полускрытая зелеными шторами. Молния изредка вздрагивала, как вздрагивает во сне кошка, и в ответ ей колебалось желтое пламя в моих руках. Я думал, что там, за окном, по мокрым зеленым полям бродит легуиновская женщина Дождя – простоволосая, с непокрытой головой, достающей до туч – и кричит, печально и дико, как баньши, а голос ее в облаках превращается в свет и через стекло достигает маленького желтого детеныша, пляшущего на столе в нашей комнате.
Бунюэль… Тарковский… Русская операторская школа… Я тонул в приглушенном гуле адептов, пребывая в теплом трансе, как вдруг мир был разрушен громким звуком в дверь, слившимся с особенно ярким светом молнии. Я подумал, что в следующий миг будет разрушен и сам момент разрушения: пока дверь не открыта, ситуация идеально подходит для готического романа, а потом окажется, что стучится… уборщица, ибо мы чересчур засиделись после фильма.
Левандовская забеспокоилась, но свечу тушить все-таки не стала – пожалела. Взяв зеленый подсвечник из змеевика в свои тонкие пальцы, она осторожно, прикрывая пламя ладонью, прошла к двери и левой рукой повернула торчавший в замке ключ.
Дверь с щелчком отошла, осторожно просунулась рука, неожиданно темная на светлом дереве, а в глубине задверной ночи мигнул темный же глаз.
- Ники? – удивилась Левандовская. Только она осмеливалась называть его Ники, остальные преподаватели ограничились Николаем. Мы уже усвоили, что новенький решительно протестует не то что против Тяфы, но даже против уменьшительного "Коля".
Черный, мокрый, он решительно вошел в комнату, распугав адептов. Он сразу внес какой-то беспорядок, и с кожаной куртки, когда он снял ее и встряхнул, перед тем как повесить, полетел на пол каскад мелких брызг.
- Извините, что вторгся, - сказал Николай, - я не думал, что кто-то еще находится в универе в это время. Шел со спецкурса из первого корпуса, промок, как мышь, увидел свет и решил зайти.
Все смотрели на него с подозрением, не принимая этого простого объяснения. Обращал на себя внимание и принесенный им большой футляр; темно-синяя материя тоже была обильно забрызгана дождем.
- Да, действительно, Ники, я ведь просила тебя заглянуть как-нибудь к нам, - припомнила Левандовская, - мы часто засиживаемся вечерами и скучаем без музыки…
Теперь уже изумленные глаза адептов обратились на нее. Да полно, правда ли это? Откуда Евгения Павловна узнала, что новенький играет на гитаре? Уж не загипнотизировал ли он ее, чтобы мы доверились этим словам и впустили его в наш круг?
- О, с удовольствием, - отвечал Николай, - но позвольте мне сначала обсохнуть…
Я тихо фыркнул: его крашеные волосы слиплись от влаги острыми, загнутыми сосульками и кололи щеки и лоб. Он услышал и в ответ озорно затряс головой, как собака. Брызги полетели во все стороны, свеча на столе испуганно зашипела, Левандовская засмеялась.
Стол все еще сохранял следы чаепития – пустые чашки, тарелки с крошками, а на большом блюде, стоявшем на трюмо, сиротливо лежало красное яблоко. Николай покосился в его сторону. Левандовская улыбнулась. Он осторожно взял яблоко за хвостик, как берут за шкирку котенка, подбросил, поймал и стал есть, начав с черенка. Адепты не возобновляли беседу, а расселись на стульях и смотрели, как он жует. Николай этим не смущался.
Евгения Павловна также чувствовала себя вполне комфортно, гость нисколько не стеснял ее. По крайней мере, я не ощущал той "стены", которой она обычно отгораживалась от нежелательного общения, а порой и от любого общения – если ее кто-нибудь сильно обидит. (Хрупкая и осторожная, она порой поневоле уставала быть доброй)
Николай оставил от яблока только семечки, которые зачем-то ссыпал в нагрудный карман куртки. Молча он расстегнул темно-синий футляр и вынул гитару. "Нисколько не промокла", - услышал я его бормотание. Струны, задетые его пальцами, тревожно тренькнули – как тетива лука. Он почти не настраивал инструмент, ухватив за хвост какую-то мелодию сразу от этих случайных аккордов, и музыка полилась по комнате, подкрадываясь и выпрыгивая, она будоражила нас, гладила против шерсти, вызывала желание вскочить и убежать прочь под дождь. Светлая комната лишилась атмосферы покоя. Я видел, как некоторые стали ерзать на стульях, удерживаемые только правилами приличия и присутствием Левандовской. У меня по телу пошел озноб, и в этот момент – Николай запел.
Души адептов, до этого рвавшиеся прочь, так и ухнули в колодец голоса, ставшего неожиданно глубоким и звонким. Он заполучил всех в свою ловушку, никто не смог и не захотел сопротивляться очарованию. Я больше всего боялся за Левандовскую: она так любила петь и слушать чужое пение, и сейчас, позабыв про умирающую свечу, слушала этот голос. Я не смотрел на Николая – смотрел на нее, строгую и нежную в своем почти средневековом платье. Темные расширившиеся зрачки подсказывали мне, что она ушла в этот колодец куда глубже, чем все остальные…
Огонек на фитиле медленно клонился к лужице воска в подсвечнике. Я  выжидал момент, и когда свеча пыхнула, в последний миг перед наступлением ослепительной тьмы – толкнул музыканта. Его рука сорвалась со струн.
В темноте поднялся переполох, кто-то искал выключатель, сшибая стулья, Евгения Павловна тихо просила всех успокоиться, но ее голос совершенно потонул в общем шуме. Дверь открылась, впуская узкую полоску желтого света из коридора и выпуская одинокую тень. Я вынырнул следом, подхватив портфель, и почти сразу же догнал Николая. Тот, с курткой на одном плече, на ходу застегивая футляр, быстро шагал по направлению к лестнице.
- Ты в какую сторону? – запыхавшись, крикнул я .
- Тебе в другую, - холодно сказал Николай.
- Я нечаянно толкнул тебя.
- Я даже не видел, что это ты.
Умолкнув, я все равно пошел следом. Он легко прошелестел кроссовками по ступенькам, съехал по перилам и прошмыгнул мимо сонного охранника. Мне необходимо было проследить за ним, чтобы он не вздумал вернуться и подстеречь кого-нибудь из адептов, а то и саму Левандовскую. Я почти видел черный мотоцикл "Сузуки", прячущийся в за кустами напротив крыльца. Во вспышке молнии мне удалось различить блеск на его корпусе…
Николай повернулся и схватил меня за шиворот. Я опешил.
- Что тебе от меня надо, в конце концов?!!
- Ничего не надо! Я домой иду, вообще сам по себе! – пробовал отговориться я. Но он, как зверь, почуял неладное; сверкая глазами, не отпускал воротник моей кофты.
- Отвали, чего ко мне пристал? Я охранника позову! – завопил я с перепугу.
Николай фыркнул и выпустил меня.
- Че такой нервный-то? – я потирал шею.
- Сам шизик! Я на троллейбусе поеду, понял? На ТРОЛЛЕЙБУСЕ!!!
Я озадаченно моргнул. Неужели я мог настолько выпасть из реальности, что начал бормотать свои мысли вслух, идя за этим придурком?
И вообще – что это со мной? Почему я так его испугался?!
***
Морская Лошадк...
17.3.2008, 0:24 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
III. Небо и земля

Я смотрел на свои руки. Сложенные лодочкой на коленях, они впитывали солнечный свет. По запястьям и бедрам шла четкая граница тени навеса. Я сидел здесь уже около пятнадцати минут, стараясь унять захолонувшее от бега сердце. Позы не менял, и слепяще-зеленые пятна, повторяющие форму кистей, отпечатались у меня на сетчатке. Я зажмурился крепко-крепко, пока пятна не исчезли и под веками не начали выпрыгивать из небытия серые шахматные клеточки. Когда я вновь открыл глаза, картина окружающего мира неспешно, наплывая дрожащими краями, встала на свое место, обнаружив в себе новый элемент. Николай показался в конце пляжа. Он уже повернул и бежал обратно в парк, где ожидал учитель физкультуры с секундомером. Пересдача бега на полтора километра Николаю явно не грозила – он намного опередил ведущих спортсменов группы. При этом он не производил впечатление атлета – скорее, он напоминал зверя, находящегося в своей естественной среде обитания. Движение было его стихией и призванием.
Он бежал, вздымая пыль серыми кроссовками. Вилась белая футболка, вопреки предписанию физрука не заправленная в серые же шорты. Над шортами Геннадий Петрович смеялся полпары: на его взгляд, они были слишком короткие и скорее напоминали трусы-боксеры.
Когда Николай почти поравнялся с моей скамейкой, обруч на его шее поймал луч солнца и вспыхнул нестерпимо-режущей искрой. Я снова зажмурился и, кажется, даже застонал. Жара, пыль и яркий свет солнца сильно раздражали меня; плюс ко всему, сердечная боль не унималась.
- Тебе плохо?
Я поднял усталые веки. Николай сошел с дистанции и стоял передо мной.
- Я просто устал и очень хочу пить.
- Пойдем, я тоже хочу.
- Куда? До корпуса далеко. Не из реки же пить, - скривился я.
- Вон за теми домами есть колонка, - показал рукой Николай.
Я с сомнением уставился на него.
- Никогда там ничего похожего не встречал. – Я не обязан был ему верить: вряд ли новенький, без году неделя в универе, мог знать точное расположение колонок в незнакомом районе (жил он где-то на Левом берегу, по сведениям старосты).
- Если будешь медлить, то не уложишься в нужное время.
- И так не уложусь, - фыркнул я. – Беги, ты-то еще успеешь… Я потом потихоньку доползу.
Николай не уходил, сверля меня взглядом. Солнце играло в темном янтаре его глаз.
- Иди, иди, - я спрятал лицо в ладони.
Мир ухнул куда-то и закачался. Я обнаружил себя беспомощно болтающимся над землей. Перекинув меня через плечо, как мешок с барахлом, Николай целеустремленно зашагал к указанным домам.
Я сперва растерялся, потом разозлился и заорал:
- Поставь на место!
- Ага. "Положи, где росло", - иронически поддакнул Николай.
- Вот именно! – извиваясь и пытаясь вырваться, я треснул его по спине кулаком. Странно, довольно-таки тощая спина показалась каменной. Телу моему явно не нравилось неестественное положение в пространстве: к сердечной боли прибавилась еще и тошнота, вызванная переворотом вниз головой.
- Выпусти, я сам пойду! – сопротивляясь из последних сил  крикнул я.
Цепкие руки разжались, и я плюхнулся на землю – в точности, как пыльный мешок. Николай нависал надо мной, насмешливо покачиваясь.
- Придурок, - выплюнул я, отряхивая пыль с футболки. – Ведешь себя как… дите… Какое ты имеешь право вот так хватать людей, когда они не слушают твоих советов?!
Николай склонил голову набок, потом на другой бок, весело глядя на меня. Пушистые серебряные пряди качнулись туда-сюда.
- Ты сам дите, - неожиданно ответил он. – Не люблю, когда вредничают и врут.
- Никто не вредничал и не врал! – вспылил я.
Николай шагнул вперед и схватил меня за руку. Бросил отрывисто: "Идем", - и зашагал, а я тащился за ним, как баржа на буксире, раздраженный и сбитый с толку его напором.
- Если болит сердце, этого не нужно стыдиться, - тихо сказал Николай, когда мы свернули с пляжа в тенистый проулок, стиснутый влажными кирпичными стенами.
- Я не стыжусь, - угрюмо пробурчал я. – Просто у меня весной всегда такое, когда солнце слишком яркое. Но это проходит. А если физрук узнает, он заставит справки оформлять, в спецгруппу записываться… И тогда вместо разных отжиманий-подтягиваний, не требующих мозговой работы, придется делать реферат… про футбол.
Николай засмеялся.
- Ничего смешного, - возразил я, почему-то чувствуя себя очень глупым. Моя рука покачивалась, крепко схваченная его теплой, загорелой ладонью. Никогда не любил держаться за руки на жаре – они быстро становятся потными. Но выдернуть кисть не хватало духу. Я решил не проявлять излишней брезгливости – это бы окончательно выставило меня дураком.
- Вот колонка, - остановился Николай. – Пей.
- Да не хочу я… - попробовал я отбиться в последний раз. – Я на самом деле только кипяченую воду пью.
Снова раздался его смех, едва слышный, неожиданно низкий, дрожащий в самых глубинах грудной клетки. Николай выпустил меня и взялся обеими руками за железную ручку голубой колонки.
- Пей, - радостно повторил он, нажимая на ручку. Вода хлестнула блескучей струей в галечный холмик, где среди темных камней краснели окатанные водой кирпичи. Она мгновенно забрызгала мои пыльные ботинки, запестревшие темно-синими пятнами. Я, не раздумывая больше, наклонился и стал пить – вначале чтобы приставучий спутник в конце концов отстал, потом – уже для собственного удовольствия. Вода была радостной и светилась солнцем, словно впитала его без остатка. Я чувствовал, как она забирает мою боль в сердце.
Когда я отступил от колонки и распрямился, разминая спину, уставшую в неудобной позе, Николай напился сам. Я смотрел на его отражение в натекшей луже, и странно – никогда раньше и нигде земля и небо не казались мне столь едиными, как в этом водном зеркале. Их объединял Николай, серо-серебристый, как волчонок. Видимо, ручной волчонок – из-за ошейника.
Ошейник? Я моргнул, внимательнее уставившись на отражение. Потом поднял глаза на утирающего губы Николая. Затем – опять вниз.
Николай шагнул вперед, разбивая отражение подошвой кроссовка. Я настороженно уставился в темные вишни.
Все-таки он непрост.
- Ну как, прошло сердце? – осведомился новенький.
- Да, прошло, - отозвался я настороженно. Потом вспомнил о тех глупостях, что померещились мне в киноклубе, и решил разрядить обстановку. – Впрочем, сердечные хвори – извечная болезнь поэтов…
- Ты пишешь стихи? – серьезно спросил Николай, будто впервые услышал об этом.
- Ну да…
- Не пиши больше, - сказал он.
- Да разве ты мои стихи читал?! – взвился я.
- Будто я чужих не читал, - строго и чуть печально вымолвил Николай.
Я озадаченно уставился на него, потом расхохотался:
- Ну ты меня поймал! Это ведь цитата… А не писать стихи, извини, не могу. В них моя жизнь… Она принадлежит только мне одному, и кто-то хвалит то, что я создаю, а кто-то ругает, но даже целый хор критиков не убедит меня прекратит писать.
- Хм… А почитай мне что-нибудь, - вдруг просто попросил Николай.
Я с готовностью покопался в памяти. В голову, как всегда, полезло самое свежее, сочиненное сегодняшним утром, когда я, бегая, еще не сошел с дистанции, но уже сполна ощутил тяжесть бытия.
- Они печальные, - предупредил я, откашлялся, заложил руки за спину:
Белый свет полуденного бреда,
Белый, как немая книга жизни.
Новый день в нее безмолвно ляжет
Меж страниц бутоном свежим.
На своих плечах несу печали
Доли бесконечно изначальной,
Чтобы протянуть на желтом склоне
Палачу открытые ладони…
Николай молча слушал и едва заметно кивнул на финале.
- Как тебе? – с легкой нервозностью поинтересовался я. – Некоторые говорят, что я заумный…
- Хорошо, - помедлив, сказал Николай. И добавил: - Но все-таки не пиши больше.
- Да почему?! – я заподозрил, что он настроен так негативно не потому, что ему на самом деле не понравился стих, а оттого, что я заметил странность отражения.
- Не люблю стихи…
- И что – я только по твоей прихоти должен прекратить писать? Ну, наглость… - фыркнул я.
- …Не люблю стихи – поскольку все, кто действительно умел их писать, были распяты, - докончил Николай.
Я, онемев, смотрел ему в глаза. Он отвернулся и пошел прочь – легкий серебряный призрак. В луже мелькнул и пропал его двойник. Без ошейника.
Я ткнул носком в лужу, раздробив и уничтожив отражение. Земля и небо в тонкой водяной пленку на мгновение смешались в единый хаос.
Невидимая книга давила мне на плечи.
UrrY
17.3.2008, 15:39 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
I. Преддверие
- Назови хоть Горшком, только зубы не выбивай, - вымолвил Николай. – Если будешь звать собакой, я и стану собакой. Плохой, злой собакой. Так что выбирай. - разве она хотела выбить зубы? Что-то я не понял.
II. Отделение
Немного смутило частое повторение слова "адепт". Это - намеренно или синонимов нет?
III. Небо и земля
А не писать стихи, извини, не могу. В них моя жизнь… Она принадлежит только мне одному, и кто-то хвалит то, что я создаю, а кто-то ругает, но даже целый хор критиков не убедит меня прекратит писать. - Так вот, почему твои стихо мне нравятся.
Невидимая книга давила мне на плечи. - я что-то пропустил? Почему так заканчивается? Или - не заканчивается?
Morlot
17.3.2008, 16:12 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
Откуда на филфаке мальчики? Особенно столько?
Странное дело - создаётся впечатление, что автор с какими-то загадочными авторскими целями поменял пол главного героя... и тогда получился слэш...
Чую аниме!
И-Тиу
17.3.2008, 18:24 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
QUOTE (Морская Лошадка)
- Ты пишешь стихи? – серьезно спросил Николай, будто впервые услышал об этом.- Ну да…- Не пиши больше, - сказал он.- Да разве ты мои стихи читал?! – взвился я.- Будто я чужих не читал, - строго и чуть печально вымолвил Николай.
и немножко дальше... я где-то похожую мысль встречала.
Морская Лошадк...
17.3.2008, 19:52 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
QUOTE (UrrY)
только зубы не выбивай
Это по поводу группы Король и Шут, где солиста зовут Горшок (Михаил Горшенёв) и у него нет двух зубов передних
QUOTE (UrrY)
адепт"
это издёвка над излишней мистической атмосферой, создаваемой в нашем киноклубе (такое имеет место быть)
QUOTE (UrrY)
Невидимая книга давила мне на плечи. - я что-то пропустил? Почему так заканчивается? Или - не заканчивается?
это только третья часть. Ещё будет семь.
QUOTE (Morlot)
автор с какими-то загадочными авторскими целями поменял пол главного героя...
самое странное, Морлот, что автор НЕ МЕНЯЛ пол главного героя, а злостно отомстил одному из своих бывших, написав про него слеш. Взяв многие моменты из реала, полностью скопировав характер (можете мне не верить! правда!) и спародировав стихи...
QUOTE (И-Тиу)
и немножко дальше... я где-то похожую мысль встречала.
Конечно встречали. Булгаков. Мастер и Маргарита. Диалог мастера с Иваном Бездомным. Интертекст енто...
Сообщение отредактировал Морская Лошадка - только что
Морская Лошадк...
17.3.2008, 19:54 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
QUOTE (Morlot)
Откуда на филфаке мальчики? Особенно столько?
У нас меньше двух-трёх редко бывает. На журналистике - по четыре в группе. Нормально.
Морская Лошадк...
17.3.2008, 19:56 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
IV. У холма нет вершины

Я не помнил, чтобы меня когда-нибудь тянуло с кем-то общаться. Как правило, люди легко притягивались ко мне и еще легче отталкивались. Оттолкнувшись же, многие начинали страстно ненавидеть меня. Я думаю, они догадывались, что никогда не были особенно нужны мне сами по себе: я пользовался людьми как источниками информации, не более того. Их мечты и надежды, их собственное представление о мире и человечестве, запутанные взаимоотношения, разговоры обо все и ни о чем – все попадало в огромный общий котел, где переплавлялось и перемешивалось, а после Муза подносила мне кубок обжигающего зелья, и я писал новое стихотворение или рассказ…
Сейчас, впервые за несколько лет, меня заинтересовал человек сам по себе.
Он никогда ничего о себе не рассказывал. От старосты было известно, что новенький – коммерческий студент, что перешел он из политеха, кажется, что в армии он уже был (особенно неправдоподобный факт, на мой взгляд). Левандовская каким-то образом выведала о музыкальных талантах Николая. Из слухов, гулявших по всему факультету, наиболее известным был слух о его волосах. Кто-то утверждал, что они крашеные, кто-то – что действительно седые (и что они стали такими после армии)… Я, честно говоря, не понимал смысла подобных обсуждений. По мне, вообще все равно, пусть бы хоть лысый ходил. Меня его внешность интересовала в последнюю очередь. Притягивало что-то другое… его странность? "инаковость"? Он никого к себе не приближал: улыбался хорошим людям, отстреливался от насмешников, но если кто-то пытался подобраться вплотную, вел себя, как непуганый дракон: творил все, что хотел, не заботясь об удобстве окружающих и постоянно задевая тех, кто был рядом, как дракон с высоты своего огромного роста не заботится о мелюзге, которую он, поворачиваясь, отшвырнул своим хвостом. При этом в нем не было высокомерия: он просто жил словно в другом мире. Никогда не видел, чтобы он шел вместе с кем-то домой или сообща писал конспекты. Да я вообще не видел его пишущим конспекты!
Но сегодня, заглянув в словарку, чтобы отдать потерянную в прошлом году методичку (нашлась под шкафом), я увидел склоненную над столом серебряную голову. Первая мысль была, что Николай заболел. Так и оказалось: спустя полминуты новенький глухо закашлялся, уткнувшись в старую пыльную книгу. В сущности, неудивительно, что он простыл: последнюю неделю стояли непривычные для мая холода и даже выпадал снег. Сегодня на Николае был пушистый светло-синий свитер. Должно быть, горло Николая раздражала космическая пыль: он прятал нос в широкий воротник. Выглядел он обиженным на судьбу.
Я окинул взглядом битком набитую словарку и пожалел, что сесть негде. Дело у меня неминуемо нашлось бы, благо время неумолимо подвигалось к сессии и за мной, как за японским оборотнем-лисицей, тянулась дюжина хвостов по различным предметам. Мог бы убить двух зверей сразу: ликвидировать некоторые хвосты и заодно попробовать приблизиться к Николаю.
Я выбрал жертву и подошел к Алене Долгушиной, удачно оказавшейся здесь одногруппнице.
- Подвинься, - прошипел я. Стулья стояли вплотную, так что было вполне возможно сесть еще одному человеку.
Алена покосилась на меня, вовсе не вдохновленная перспективой сидеть со мной бедро к бедру, но тут Николай, окончательно захлебнувшись кашлем, выскочил из помещения.
- Вон стул свободный, - не преминула указать Долгушина.
- Занятый! Он вернется сейчас.
- Он уже два с половиной часа пишет. Пусть отдохнет, - малодушно сказала Алена.
- Но… - начал было я, потом передумал и быстро подошел к пустому стулу.
Толстой книгой оказался сборник статей по исторической грамматике. Я мысленно застонал, но решил все же воплотить задуманное.
Опустившись на обитое зеленой тканью сиденье, я открыл тетрадь Николая и стал переписывать статью с того места, где он остановился. Я прилежно работал, пока за спиной не раздался изумленный кашель. Обернувшись, я увидел хозяина конспекта: он смотрел на меня широко открытыми глазами, комкая платок, затем зажмурился и ущипнул себя за руку.
- Я попишу, а ты иди поешь пока, - сказал я.
- У нас же разные почерки, - заметил Николай, вопреки своим словам порываясь уйти, пока я не передумал.
- Вовсе нет, - я опустил взгляд на исписанный лист: его каракули были очень похожи на мои, разве только он чаще отделял буквы друг от дружки, да у заглавных были изысканные шапки и хвосты.
- Ну-у… ну ладно, - почесал  в затылке Николай. – А… что я тебе за это буду должен?
Сказать "ничего" было бы подозрительно, и я протянул ему десятку:
- Если не затруднит, принеси мне бутерброд. Я его потом съем.
Николай так обрадовался нежданному благодетелю, что у него даже не возникло вопроса, почему я не куплю себе еды сам, если мне нечего делать, кроме переписывания исторической грамматики в чужую тетрадь. Он вихрем кинулся из словарки, заработав укоризненный взгляд заведующей Елены Никитичны.
…Вернулся Николай только через час, когда я уже потерял всякую надежду и думал, что он оставил меня в обществе грамматики, малодушно сбежав домой. Выглядел он отдохнувшим и веселым, хотя теплый воротник свитера был развернут и закрывал подбородок. Изо рта у Николая торчала длинная травинка, даже с колоском на конце. Я кисло покосился на нее:
- Выходил что ли?
- Курил. – Николай переместил травинку в угол рта и стал похож на ковбоя из какого-нибудь вестерна. – Как истграм?
- Два предложения не дописал.
- Ну, дописывай, - милостиво разрешил он.
- Однако, насколько я понял, у тебя еще одной статьи нет, заметил я, пролистывая толстую тетрадь под меткой "Н.Н. Мирных".
Николай тяжело вздохнул и натянул воротник на лицо, выше глаз. Травинка задралась вверх, как мачта тонущего корабля.
- Последний срок сдачи завтра… - было забавно наблюдать, как шевелятся его губы под синей шерстью. От их движения воротник немного сполз, и он хитро уставился на меня из-под темных ресниц, похожий не то на ниндзя, не то на мусульманскую девушку.
- Ладно, я помогу тебе и с этой статьей. Она маленькая, - расщедрился я.
Николай, кажется, сам уловил свое сходство с мусульманкой, поскольку повернулся к стоящему в словарке трюмо и пропищал, кокетливо проводя бровями:
- Назови меня своей любимой женой?
Я вытаращил глаза. Николай задрал подбородок – из-под свитера показалась ехидная усмешка.
- Шучу, Невзоров! Я всегда сверху.
Тут уж я совсем закашлялся.
- Что, в зобу дыханье сперло? Говорю же, шучу. Но если серьезно, я могу жениться только ради того, чтоб жена писала за меня конспекты. Пусть не готовит, не прибирает – это я и сам умею…
Николай задумчиво уставился на меня.
- Эй, эй, эй, - на всякий случай сказал я.
- К сожалению, тебя я не смогу отблагодарить таки способом, - рассматривая меня, пришел к выводу Николай, - ибо ты не девочка.
Я шумно выдохнул. Сидящая напротив студентка нагнулась за улетевшей закладкой, одарив меня сердитым взглядом.
- Отблагодари меня хотя бы тем бутербродом, который ты принес, - с облегчением напомнил я.
Николай выронил травинку.
- Ыыы. Я забыл.
Я стал медленно закипать.
- Мигом, - пообещал Николай, пятясь к двери. Распахнутая им створка вызвала сквозняк, из-за которого вновь посыпались закладки моей соседки.
Через десять минут горячий бутерброд шлепнулся мне в подставленные ладони. Я зашипел и уронил его на пол.
- Лох. Я его три пролета нес, - заметил Николай.
- Молчал бы, - шепотом рявкнул я.
- Эдуард, в словарке кушать нельзя, - напомнила мне Елена Никитична.
- Пойдем домой, а то сваримся здесь вконец, - предложил Николай.
- А истграм? – я кивнул на толстый том.
- Плевать. Я его завтра с утра допишу. Или нет… - Николай замялся. – Елена Никитична, можно взять на ночь?
- Можно, почему нельзя? – охотно разрешила заведующая.
Мирных упихал в сумку грамматику и двинулся следом за мной. В зубах у него опять была травинка. Я не понял, подобрал он ее с полу или сорвал новую, снова сбегав покурить.
Бутерброд мало того что был чересчур горячим, он еще и пачкался масленым полиэтиленом. Меня это не особенно волновало. Я остался весьма доволен провернутой операцией: мне удалось, правда, ценой больших усилий, заполучить общество новенького по дороге домой. Вот теперь еще надо его разговорить, и я наконец узнаю, что он за птица такая. Не за один, конечно, раз, но хотя бы копну…
- Эй! Куда ты делся?!
Из универа мы уже вышли, правую руку тянулся длинный забор стройки, слева через дорогу теснились магазины. Только что Николай был рядом, чуть позади – остановился завязать шнурок, не прекращая веселой, ничего не значащей болтовни – и вдруг его нет. Я завертел головой, пытаясь понять, куда он свернул, и не обнаружил никаких следов. В этот момент меня потыкали пальцем в спину, я обернулся, готовый рассердиться (что за идиотская игра в прятки!) и уперся взглядом совсем не в Николая, а в какого-то небритого бугая:
- Закурить есть?
- Не курю, - честно и опрометчиво ответил я, подозревая, что проклятый Мирных увидел эту разбойничью рожу раньше и попросту слинял.
- Тогда дай позвонить, - бугай с неожиданной ловкостью двумя пальцами вытянул у меня сотовый из нагрудного кармана. Я рванулся за телефоном, но получил в челюсть и отлетел к забору, крепко поприветствовав его затылком. В глазах на секунду потемнело, а потом я увидел, как на голову бугая прямо с небес падает николаева сумка. Всей тяжестью знаний по истграму она обрушилась на несчастного грабителя. Тот, как и я, осел на землю, выронив сотовый. Я почти ползком кинулся к телефону, опасаясь, что в драке его затопчут, и тут кто-то скакнул мне на спину! Я ткнулся носом в пыль. Новый агрессор тут же спрыгнул с меня и накинулся на бугая. Пыль пошла столбом. Попробовав сунуться в драку, я еще раз получил по голове и более уже не в состоянии был вмешаться. Должно быть, я на некоторое время потерял сознание. Очнувшись, услышал голос, Николая:
- Кто ж тебя знал, что сунешься мне под ноги, когда я уду с забора прыгать?
- Так это ты мне на спину приземлился?
- А кто же? Только, блин, вынужден тебя огорчить. Сотовый в драке сильно пострадал.
- Вы, наверное, и по нему топтались, - проворчал я. В глазах по прежнему все расплывалось, голова раскалывалась. – Ты почему исчез вообще?
- Я не исчезал! Просто у меня есть дурная привычка. Именно поэтому я возвращаюсь из универа в одиночестве.
- Какая?
- Не догадался? – он хмыкнул. – Я люблю ходить по заборам. Моим спутникам это почему-то не нравится…
- Еще бы! – простонал я.
- Так, видимо я должен встать и отнести тебя…
- Броситься вместе с вершины холма? – кисло процитировал я.
- Нет, добраться до гаража…
- У тебя все-таки есть мотоцикл, - с торжеством сказал я, чувствуя, как меня волоком тащат по жесткой траве.
- Ну, есть. Ну и что? Это еще не делает меня подозрительным. – Тут он закинул меня на спину, и проделанный моим телом кульбит вновь заставил меня отключиться. (Должно быть, он нарочно сделал так неосторожно – чтобы я не посматривал (?))
Морская Лошадк...
17.3.2008, 20:17 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
V. Метеоры
Я очнулся от забытья в полной темноте. Лежал я на чем-то мягком, кажется, на стеганом одеяле большой кровати. Ткань издавала сладковатый, но приятный и ненавязчивый запах. Голова моя дико раскалывалась; я ткнулся лицом в упругую подушку и неразборчиво прогудел в нее:
- Николай? ("Фифофам?" – получилось у меня)
Никто, естественно, не отреагировал на такие нечленораздельные позывные. Я попытался приподнять чугунную голову; отпихнувшись носками, продвинулся вперед, лег грудью на подушку и лбом уперся в восхитительно холодную полированную спинку кровати. Стало немного легче.
- Николай! – позвал я уже ясно.
Рядом прошелестело, и я ощутил, как что-то тяжелое опустилось на край постели.
- Дать попить? – осведомился Николай непривычно мягким голосом.
- Угу, - промычал я, с трудом поворачиваясь на бок. – Скажи, это здесь так темно, или я ослеп?
- Конечно, я позаботился о том, чтобы выколоть тебе глазки, - фыркнул Николай. Холодный стакан проехал краем по моей щеке и звякнул об зубы. Я перехватил стакан и стал жадно пить, прижав к стеклянной стенке пальцы Николая, не успевшего убрать руку. – Нет, серьезно, Невзоров, ты правда считаешь, что я весь такой скрытный и таинственный? Я просто слегка не подхожу под стандарты общества. Вот и все. Например, я люблю Тьму.
Он сказал – Тьму, причем выделил слово так, что писаться оно должно было явно с большой буквы. Не ночь, не темноту, а именно Тьму. Я выпустил стакан с остатками воды, а Николай тоже не стал держать его. Стакан мягко плюхнулся на одеяло.
- Дурак ты, Невзоров, - заметил Мирных. – Будешь теперь спать на мокром, потому что на сухое место лягу я.
- С чего ты взял, что я собираюсь тут спать? – взвился я.
- А где? Куда ты пойдешь с такой головой?
- Дай мне мобильник, я позвоню отцу. Он заберет меня на машине.
- Твой телефон сломан, забыл? – злорадно сказал Николай. – А мой разряжен, - подумав, добавил он еще злораднее.
- А городской здесь есть? – ухватился я за последнюю соломинку.
- Не-а, - с видимым удовольствием сообщил он. В его голосе не ощущалось никакой насморочной гундосости, и я вдруг заподозрил, что его простуда, толкнувшая меня на нелепый подвиг, в итоге которого я оказался здесь – что все это части хитро продуманного, психологически простроенного и блестяще исполненного плана, который преследовал одну цель: заполучить меня к себе домой слабого и беспомощного.
- А еще одна кровать у тебя есть? – прерывающимся голосом поинтересовался я.
- Только старая раскладушка на балконе…
Я осторожно привел свое тело в вертикальное положение и стал спускать с кровати ноги.
- Ты чего там шебуршишь? – немного встревоженно спросил Николай. Даже при своей любви к Тьме он не мог видеть как кошка.
Я ощутил левой ступней ворс ковра. Когда он успел снять с меня ботинки и носки?! Интересно, а больше ничего не снял? Я лихорадочно ощупал себя – нет, джинсы вроде те же самые (хотя трудно определить вслепую), а рубашка точно своя – не видел у Мирных вельветовых рубашек. Попробовал встать с кровати…
- Чего ты там?!
Я поздоровался щекой с теплым ковровым ворсом. Николай, спотыкаясь, обогнул кровать и дернул за поясницу, поднимая (упав, я застыл в не очень приличной позе задом кверху).
- Лежи и не рыпайся! Я сам на балкон пойду спать. – Николай еле сдерживал смех, язвя: - А то вдруг ты храпишь или писаешься…
Я зарычал и рванулся, удачно схватив его за шею. Он захрипел, обрушившись на кровать, мне страшно хотелось его придушить за все издевательства, но сил не хватало, голова гудела, и некоторое время я отлеживался, придавив его к одеялу.
- Давай ты будешь пыхтеть не на мне, а слезешь и продолжишь самостоятельно, - прозвучало возле моего правого уха.
Я нашел предложение дельным и улегся на отвоеванную кровать. Мягкие шаги Николая отдалились, и затем заколыхалась в стороне от кровати бледная полоса ночного неба: он отодвинул штору и дернул тугую балконную дверь, задребезжавшую стеклом. Пахнуло холодом, по полу пронесся сквозняк. Я забился под одеяло, взъерошенное во время борьбы.
- Как ты там спать-то собрался? – во мне зашевелилась совесть. – Вон… холодрыга. А у тебя насморк был только недавно.
- Укутаюсь, - с преувеличенной бодростью отозвался он. – Да и потом, вроде бы теплеет, сейчас градусов девятнадцать на термометре. Глядишь, завтра жара будет…
Дверь он закрыл не сразу, какое-то время в проеме виднелась его согнутая фигура – очевидно, боролся с раскладушкой. Потом что-то лязгнуло, балконная дверь заскрипела, и все стихло.
- Ну как ты там? – осторожно позвал я. – Улегся?
- Ага… - отозвался Николай. Дверь была прикрыта неплотно, оставалась щелка, из которой сочилась ночная прохлада.
…Я уже почти задремал, когда меня разбудил звук, пронесшийся где-то на границе гаснущего сознания. Бледная полоса заоконья стала совсем темной, я теперь был снова слеп, как летучая мышь.
- Ух, - тихонько сказал Николай. Я понял, что меня разбудил его голос. – Ух… - повторил он через полминуты.
Мне стало интересно, чего он там ухает. Я завозился на кровати и в конце концов решился спросить:
- Ты еще не уснул?
- Звезды падают, Невзоров, - ответил Николай.
Звездопада я еще в жизни своей не видел. Не везло как-то. Я сосредоточился, оценивая возможности своего измученного прошедшим днем тела. Потом откинул одеяло, перевалился через край кровати и мягко упал на локти и колени. Во лбу толкнулся колючий ежик, но это было мелочью в сравнение с тем, что я чувствовал около часа назад. Ползком – в темноте моего позора никому не увидеть – я добрался до балкона и поскребся, нашаривая дверную щелку.
- Кис-кис, иди сюда, - сонно сказал Николай.
Я приоткрыл дверь и просунул в нее туловище. Моя голова показалась над краем раскладушки.
Николай подпрыгнул, как мячик, и его постель крякнула, развалившись пополам.
- Ты меня напугал, - сердито сказал он. – Я думал, это Бус идет, а вместо него такое чудище вылазит.
- Спасибо за комплимент, - фыркнул я.
- Для тебя это и впрямь комплимент, - не остался в долгу Николай.
Я обиженно замолчал. Николай, сопя, принялся восстанавливать раскладушку – а поскольку на балконе было мало места, он почти вытеснил меня обратно в комнату. Я стоял  в дверном проеме, опираясь об косяк.
Разобравшись с упрямым "трансформером постельного типа", как обозвал Мирных раскладушку в процессе починки, мы улеглись на нее вдвоем, отчего она опять прогнулась с угрожающим скрипением.
- А ты-то что приперся? Тебе там у себя места мало? Или грелку живую захотел? – Николай впервые обратил внимание на то, что мое присутствие на балконе затягивается.
- Звездопад смотреть, - объяснил я.
- Ну, смотри, - хмыкнул Николай.  – Не все, но уж точно полнеба я могу тебе предоставить.
Мы лежали на балконе последнего этажа, и ничто не мешало взгляду. Правда, видели мы действительно полнеба – остальное загораживала крыша дома и стена, в которой чернели чердачные окошки без стекол. Что-то черное метнулось из одной дырки. Я вздрогнул.
- Карликовый бэтмэн летит защищать горожан от кошмаров, - пространно высказался Николай о ночном летуне. – Не обращай внимания, смотри лучше на звезды.
А звезд и впрямь было полным полно! В городе так не бывает. Но такое впечатление, что над домом Николая и его окрестностями воздух оказался чище, чем в деревне. Я ждал недолго, и вот – одна, другая звезда метнулись в разных частях неба. Я восторженно вздохнул. Потом засомневался, не сплю ли я все-таки, и спросил:
- Я думал, звездопады бывают в августе?..
- Над моим домом это может случиться в любое время года, - сказал Николай и добавил совсем уж странно: - Ангелы срываются и падают вниз, желая спасти погибшую душу.
- Говоришь, что не любишь стихи, а сам так… выражаешься, - ошеломленно покачал головой я.
- Я не выражаюсь, а излагаю сухие факты, - Николай помолчал и затем жестко: - Я им не дамся.
- Кому? Фактам? – не понял я.
- Ангелам, - пояснил Николай.
- Будешь погибать безынициативно?
- Буду погибать, - серьезно ответил он.
- А почему?
- Не хочу мучиться очищением.
- Не падение светлого мучительно и не очищение темного, - назидательно сказал я, - а мучительна потеря самого себя.
- Хорошо сказано, - заметил Николай.
Я подумал, что настало время спросить о том, что необъяснимо тревожило меня больше всего. Почему-то мне казалось, что сейчас, под звездным небом, он ответит честнее.
- Зачем ты носишь ошейник?
- Вот так вдруг… - молвил Николай, не напрягаясь и не утрачивая дружелюбия. – Для чего тебе это?
- Мне кажется, это важно.
- Ну что ж… - он, ранее лежавший на спине, повернулся на бок, лицом ко мне. – Такая штука… Понимаешь, лучше ее не снимать…
- Она как вериги? – спросил я.
- Скорее, как колодки раба, - ответил он.
- Так ты не по своей воле ее носишь?!
- Отчасти да, отчасти нет. Одно могу сказать, - он вернулся в положение "лежа на спине", - она держит меня на этом свете.
- Она или то, что связано с ней? – дрожащим голосом спросил я.
- То, что связано с ней, - подтвердил Николай. – Спи…
- Нет, ты погоди…
- Спи, - повторил он.
Я умолк и некоторое время смотрел, как по непривычно ясному звездному небу проносятся ангелы. Потом меня, уже в полусонном состоянии, настигла мысль. Я толкнул Николая и буркнул:
- Говоришь, телефон разрядился… А зарядка твоя где?
- Иди… ищи… - сонно промычал Николай.
Я как-то сразу успокоился и уснул, глядя на звёздное небо. Оно не покинуло меня и во сне - нависло, громадное, невероятное, словно бы выпуклое, давящее своей внушительностью. Низкий гул, который, как мне казалось, издавали звёздные гроздья, поселился у меня под крышкой черепной коробки. Лёжа, словно парализованный, лицом вверх, я искал Большую Медведицу, мне казалось это ужасно важным… словно мне было отведено определённое время для того, чтобы успеть… Как в многоуровневой компьютерной игре, когда на бонусных уровнях включаются таймеры…
- А теперь левее и ниже, чуть левее и ниже, - раздался странный шепоток над моим ухом. – Ты их видишь?
- Откуда ты знаешь, куда я смотрю?.. – спросил я соседа, вернее, хотел спросить – губы не разлеплялись. Я не мог повернуть голову, чтобы посмотреть на него.
- Ты ведь шёл за мной, чтобы знать?.. Ну, так я покажу их тебе! Говорю же, смотри ниже и левее, и ты их увидишь.
- Ниже и левее чего?..
- Мицара и Алиота, конечно. Ну, звёзд, что в хвосте Медведицы. Поторопись, время скоро кончится!..
Я послушно перевёл взгляд от Медведицы влево и вниз. Там пульсировали две звёздочки: одна поярче, другая -–совсем тусклая.
- Знаешь их?.. – с надеждой спросил мой сосед.
- Нет, - хотел сказать я, но опять не мог издать ни звука.
- Это Гончие Псы… - укоризненно сказал он, не дождавшись моего ответа.
«И что?» – подумал я.
- А то, - он, видимо, понимал мои мысли без слов. – Вглядись внимательней. Это не простые Псы.
Я понимал, что он очень старается намекнуть на что-то, но гудящая голова весьма туго соображала.
- Самую яркую звезду зовут Cor Caroli Regis Martiris, что значит – «Сердце Карла». Имеется в виду Карл I, конечно же, а вовсе не его сын, как думают некоторые, - хмыкнул мой сосед. – Знаешь, почему Карла I прозвали «Весёлый король»?..
Я не знал, но в голосе говорящего мне послышался сарказм.
- В астрологии Сердце Карла считается одной из несчастливых звёзд, связанной с преступностью, злобой, ненавистью, местью, - он словно зачитывал какой-то справочник. - Часто Сердце Карла указывает на неотвратимое приближение беды и на пренебрежение к изменяющейся ситуации.
Мне почему-то становилось страшно. Я пытался преодолеть свою парализованность, повернуться и посмотреть на того, кто лежал рядом со мной, но не мог… звёздное небо раскачивалось и гудело всё сильнее, пока не обрушилось на меня тысячью холодных огненных копий… Я вскрикнул, но кошмар не вырвал меня из сна, а растворился, мутными клочьями ускользнул куда-то в трещины подсознания. Дальше я спал без сновидений.
Сообщение отредактировал Морская Лошадка - только что
И-Тиу
17.3.2008, 21:21 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
Морская Лошадка
я склерозник =)
Morlot
17.3.2008, 21:37 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
QUOTE (Морская Лошадка)
самое странное, Морлот, что автор НЕ МЕНЯЛ пол главного героя, а злостно отомстил одному из своих бывших, написав про него слеш. Взяв многие моменты из реала, полностью скопировав характер (можете мне не верить! правда!) и спародировав стихи...
Удивительно, да... Может, авторское влияние прокралось тихой сапой? =)
Морская Лошадк...
17.3.2008, 21:44 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
QUOTE (Morlot)
Может, авторское влияние прокралось тихой сапой?
может! но не более 25% =)
UrrY
19.3.2008, 16:07 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
А мне - фиолетово: менял автор чего или нет, слеш это или реал. Я сижу, слушаю "Black Sabbath", читаю текст и забываю, что это монитор. Я увлекся. ДАЛЬШЕ!
Морская Лошадк...
19.3.2008, 21:09 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
VI. Собачье сердце

Проснулся я от холода. А холодно стало потому, что я остался на балконе один. Правда, меня укрывала старая куртка, но босые пятки стыли на утреннем ветру.
Под носом ощущался слабый зуд. Я подумал, что очень кстати было бы побриться. Хотя всегда страшно не любил делать это в гостях. Равно как и ходить в туалет (из-за чего порой возникали проблемы).
Я ушел с балкона в комнату и нырнул в коридор, ведущий к ванной. Дернул ручку – она не поддалась. Я, думая, что дверь оказалась тугая, дернул еще раз.
- Сначала ты на раскладушке меня потеснил, теперь в ванную лезешь! Никакой личной жизни, - рассерженно и гулко отозвался голос Николая.
- Прости, - покаялся я.
Мирных открыл дверь, щеки у него были в пене для бритья.
- Как твоя голова? – спросил он.
- Нормально. Ну может, легкая слабость, - пощупал я лоб.
- Прекрасно. Значит, я завезу тебя домой и поеду на пару.
- Только на автобусе, - взмолился я.
- Почему? Я разве лихачил вчера? – он хитро прищурился.
- Ты прекрасно понимаешь, что я плохо помню путь из универа, - раздраженно отозвался я.
- Если бы я лихачил, ты бы запомнил, - пообещал Николай.
- Этого я и боюсь. Мне не нужны такие опыты.
- Да ты что же, совсем за идиота меня считаешь?.. Ай! – вскрикнул он. Говоря со мной, Николай повернулся к зеркалу и продолжил бритье. Сейчас он быстро наклонился к раковине, смывая пену и кровь.
- Прости, - пришлось мне сказать второй раз за три минуты.
Николай промолчал, он был занят поисками в шкафу. Достав пластырь, он отрезал ножницами кусочек и наклеил на щеку.
- Завтракать будем? – осторожно осведомился я.
- Дома позавтракаешь, - проворчал Николай. – И так уже первая пара идет. А у нас Грознина.
Интересно, можно ли чувствовать себя виноватым, глядя на чью-то спину, не отражающую никаких эмоций? Сейчас мне казалось, что все странности, связанные с Николаем – исчезающее отражение ошейника, разговор об ангелах, любовь к Тьме – сами собой придумались в моем больном воображении, а на деле есть только человек, в чью жизнь я неоправданно лезу.
Ботинки мои обнаружились в коридоре, в них лежали свернутые комочками носки. Пока я обувался, Николай уже открыл дверь и нетерпеливо ждал снаружи, притопывая ногой. Он надел наушники плеера, поэтому я не мог пожаловаться ему на то, что он не дал мне хотя бы зубы почистить. Впрочем, сейчас и вообще был неподходящий момент для жалоб.
Он запер железную дверь, и мы спустились на обшарпанном лифте, чей вход был помечен красноречивыми буквами "М" и "Ж" ("мэ" и "жо"). Девятиэтажка, одна из многих безликих строений, какие есть в избытке на Левом берегу, выпустила нас из своих недр в пыльный двор, где почти не было деревьев и в два ряда выстроились гаражи. Николай зазвенел ключами возле самого маленького, и вскоре я увидел тот самый, примерещившийся мне в грозу черный Сузуки. В глубине блеснули фары какой-то импортной малолитражки.
- А машина что, тоже твоя? – удивился я, забыв про "глухоту " Николая.
- Дядина, - ответил он, услышав меня сквозь музыку.
- Два гаража… - покачал головой я.
- Оба дядины. И этот, и тот, что возле универа. Он сам рядом с Исполкомом живет, а в квартиру на Левом меня поселил.
- Нехило…
- Садись, - черная игрушка заурчала.
- А как ты вез-то меня, когда я в отключке был? – покосился я на гладкое сиденье.
Он не отозвался. Я повторил громче, садясь сзади и обхватывая руками его пояс.
- Ремнем к себе привязал, - неохотно признался Николай.
Мой мозг отказывался верить, что таким способом можно доставить бессознательного человека, но спорить я не стал. Мирных стартовал с места в карьер, я ткнулся носом в его капюшон. Подняв глаза, увидел ошейник совсем близко: там была какая-то надпись, я попытался прочитать латинские буквы.
"Jeduli der sjoka bost at skak…" Тарабарщина какая-то. Спрашивать, что это значит, я не стал. Смутно холодило неприятное ощущение, что надпись, чересчур похожая на заклинание, им и является. Впрочем, я тут же одернул себя за глупые фантазии.
Мы некоторое время петляли по дворам, в основном таким же пыльным и безжизненным, как двор Николая, а потом внезапно дома расступились и открылся крутой спуск, пестреющий зеленью на обочинах. Внизу раскинулся город, разрубленный рекой, как воин мечом.
Николай, несмотря на обещание не лихачить, не удержался и прибавил газу. Мы полетели вперед, и было впечатление, что в конце спуска мы пробьем небо, подскочив, как на трамплине.
- А-а-а!! – сдали у меня нервы.
Ехали-то мы без шлемов, а внизу из-за поворота мог выехать автомобиль или грузовик. Я вцепился в Николая, а ветер трепал его волосы, и они лезли мне в лицо.
- Не боись, котяра! Будешь домашним, ласковым… - насмешливо прокричал Николай.
Почему-то я заподозрил, что он снова кого-то цитирует. В ушах свистело, небо летело навстречу, тело коченело от страха, который так часто сопровождал меня рядом с Николаем и теперь обрадовался возможности проявиться сполна, до невыносимости.
Вот там, на спуске, я и понял, что меня притягивало к Николаю именно чувство страха. Прежде всего чувство страха. Как не можешь удержаться, чтобы не заглянуть в темноту, хотя не ждешь там ничего хорошего – так невозможно мне было удержаться от общения с ним. Он был моим полуночным зеркалом, моим черным котом, моим совиным криком над спящим домом…
Нет особого смысла рассказывать про дальнейший путь, поскольку он прошел без приключений – в центре днем особенно не полихачишь, на каждом шагу посты ГИБДД. Николай ссадил меня возле дома, а до квартиры я дополз самостоятельно. Мама развела вокруг меня бурную деятельность с охами, ахами и всплескиванием руками, выяснилось, что после драки я весь в синяках и царапинах, и было решено мне сегодня и завтра отлеживаться, не осчастливливая своим появлением универ. Оказалось это не слишком-то кстати: в пятнадцатых числах июня должны были начаться экзамены, оставалось чуть больше месяца, и пропуски строго наказывались. Поэтому я ради справки вытерпел визит врача, который сказал, что я дешево отделался сломанным телефоном.
Ну вот, как я уже говорил, пропуски были нерелевантны (так выражается Выхолмская, преподаватель языкознания), а между тем Николай Николаевич Мирных стал постоянно пропадать из поля моего зрения и почти не присутствовал в остаток семестра. На вопросы он отвечал, что подтягивает хвосты. Я был раздираем противоречивыми желаниями, мне хотелось общаться с ним больше и одновременно – мне было тяжело выносить даже кратковременные моменты его присутствия рядом. Во мне пульсировал тяжелым темным комком постоянный страх, тянуще-вяжущий, приятный и отвратительный. Николай, кажется, ощущал это и легко выходил из себя, причем причиной могла оказаться любая мелочь. Он старался побыстрее покидать меня. Я знал, что его отталкивал мой страх, но ничего не мог поделать.
Как-то раз Николай без объяснений исчез с полпары, и практическое задание выдали уже во время его отсутствия. Я решил найти прогульщика, чтобы передать ему ксерокс с задания, который староста для всех сделала. Тем более знакомые в холле сказали, что три минуты назад видели его у кофейного автомата.
Я прочесал полкорпуса и наткнулся на него в коридоре третьего этажа. Издали увидев, с кем он разговаривает, я сильно замедлил шаг, в сомнении, стоит ли сейчас подходить. Его собеседницу я узнал, а ее я в свое время боялся куда сильнее, чем сейчас Николая.
- Куда это годится! – бушевала дама с короткой стрижкой и в огромных квадратных очках. – На главную роль – плотника!!! Это недопустимо… Это гибель искусства! Оно и так катится черт-те куда! Уже премьера на носу, а что мы сделали?! Что мы подготовили?! Что?!!
- Но вы можете отменить ее. Сыграете в сентябре, - вставил Николай.
- В сентябре!!! – дама схватила его за шиворот. – В сентябре они все забудут! И не только роль! Все то, что прошли за семестр! Какое там! У них и школьная программа вылетит после летнего разгильдяйства! Они "Колобка" без запинки пересказать не смогут! – все это она произнесла с такой интонацией, будто описываемые беды были личной виной Николая.
- Я могу без запинки… - хмыкнул он.
- Да кто говорит о вас?! – рявкнула женщина. – Явился какой-то… самозванец! Без году неделя! Как вы вообще пролезли в университет?! Наверняка без подмазывания не обошлось! Ладно, экзамены, но просеминары-то, просеминары!!!
- Ну, это уже не ваше дело…
- Ах, не мое дело? Это как раз мое дело – знать, кто приходит в мой театр! И то, что ваши инициалы совпадают с инициалами декана филфака, еще не повод доверять вам! – дама, сверкая глазами, притянула его за воротник кофты чуть ли не к самому своему лицу.
- Зачем вам доверять мне, если вы меня не берете? – буркнул Николай.
- Не беру? А какой у меня есть другой выход, скажите мне! – дама затрясла его. – Скажите, что я еще могу сделать, кроме как принять вас?
- Отменить премьеру.
- Это позор! Позор на мою седую голову! – на весь коридор воскликнула она. – Либо постыдное отступление. Либо плотник в главной роли!
- Иисус Христос был сыном плотника, и ничего… - попробовал возразить Николай.
- Он был Божьим сыном! – гаркнула дама.
Я решил не вмешиваться в эту дискуссию и наблюдал, стоя на значительном расстоянии, безопасном при таком шквале эмоций. Тем временем порывы шторма несколько утихли. Дама отпустила воротник Николая.
- Что вы стоите, мальчик? Вы еще почему-то сомневаетесь? Или у вас ко мне какие-то претензии? Чтоб завтра в полчетвертого вы были на репетиции! Не опаздывать!
Николай просиял. Дама погрозила ему пальцем и пошла прочь. Издали и со спины, в своей стильной кожаной куртке и брюках в тонкую полоску, она смахивала на студентку.
- Что от тебя было надо Хазаровой? – кивнул я на уходящую даму, подходя наконец к одногруппнику.
- Софье Петровне? Да ты же слышал почти все, я тебя сразу приметил, но не мог дать знак, - ответил Николай, постукивая ногтем по ошейнику.
- Я слышал, но не очень понял. Зачем тебе репетиции?
- Да я у них в спектакле играть должен, неужели не сообразил? – слегка раздраженно разъяснил он.
- Когда ты успел?! Так ты поэтому пропускал занятия?! – ахнул я.
- Не совсем поэтому. Там у них декорации сложные, я помогал пилить. Поэтому она меня плотником обзывает. А неделю назад у них исполнитель  главной роли упал с лестницы и теперь лежит в травматологии.
- Так что, тебя взяли вместо него? Но ты же не справишься! У них даже афиши готовы, через две недели сдача! – все никак не мог поверить я.
- Я уже играл эту роль в другом любительском театре. Просто им ужасно повезло со мной, - немного гордо сказал Николай. – Такой эксцесс, а тут я. Софья Петровна всегда кричит, а на самом деле рада.
- Я ее не люблю, - поежился я.
- Ну, она не невеста и всем нравиться не обязана, - резонно парировал Николай.
- Да ты что, не видишь, какая она? – нервничая, возопил я.
- Вижу. Интеллигентная, одинокая, уставшая от непонимания женщина.
- Тьфу. Дамский угодник… - махнул я рукой.
- Так в чем секрет, откуда твоя неприязнь, Невзоров? – настаивал он.
- Я однажды принес ей пьесу… ну, в стихах… полгода пахал! – с возмущением поведал я ему. – И что?
- Что?
- Она сказала, что я шизофреник и мне немедленно нужно бросить стихоплетство.
- Я тоже говорил нечто такое, - напомнил он.
- Но шизиком-то не называл!
- Назвал однажды, когда ты перся следом и говорил сам с собой.
Мы оба расхохотались, вспомнив тот грозовой вечер.
- Приходи на премьеру, - серьезно сказал Мирных.
- Приду, - пообещал я.
…Декорация оказалась и впрямь сложной, такую бы и профессиональный театр не постыдился использовать, не то что любительский, где играют студенты.
На высокой резной ширме были изображены люди и собаки – только черные контуры. Причем было это так: с левого края бегущие направо и тянущие вперед руки фигуры еще являлись человеческими, к середине их черепа удлинялись, зубы скалились, появлялись когти, а на правом краю уже вытягивались в стремительном беге поджарые гончие, и тщательно выпиленные морды и лапы отбрасывали на заднике тень, похожую на скопище осьминогов…
Пьеса была о собачьем приюте. Тема с первого взгляда детская (дети всегда с удовольствием смотрят, а то и пытаются разыгрывать сценки из жизни животных), но на самом деле – глубоко психологическая, сложная. Что чувствуют собаки, когда-то любимые и лелеемые, а затем ставшие никчемными, ненужными, отданные – как пенсионеры в дом престарелых – "на заслуженный отдых" в приют? А как к ним относятся псы, всю жизнь бывшие бездомными? Что чувствуют, глядя на брошенного, но когда-то нужного, тот, кто никогда не был нужен?
Меня немного удивили костюмы актеров. Ни меха, никаких-нибудь хвостов. Они выглядели людьми… Блондинка в гламурном платьице – болонка. Служака в немецкой военной форме – доберман-пинчер. Беспризорный кабыздох, обретший дом в приюте – добродушный дядька в бомжеватых обносках…
Но у каждого висел на шее странный тонкий галстук из темной кожи. Я присмотрелся – это были ошейники! Ошейники с поводками. Они словно вовсе не мешали актерам, но в отдельные моменты, когда кто-то из "людей" хватал поводок и тащил "собаку", это сразу разграничивало два мира. Зрители моментально вспоминали, где животные, а где "носители разума". Но странно – почти все "люди" в спектакле были хуже зверей, а "звери" – как люди…
Кстати, спектакль назывался "Чем больше я узнаю людей". Нет, все-таки молодец Хазарова! Я проникся к ней заслуженным уважением. Спектакль был действительно здорово поставлен.
И все же… Половиной успеха спектакль был обязан ЕМУ.
Если прочие актеры оставались людьми, хоть и играющими в собак, то ОН стал собакой.
ЕМУ досталась роль юного эрдельтерьера Кузи, которого для того, чтобы натаскать на наркотики, каждый день колют героином. Я во все глаза смотрел, как он носится по сцене – веселый, сердитый, порой болезненно раздражительный. Понимал: это ЕГО роль. Верность скверным людям, надломленная доброта, показная дерзость и балагурство, униженные мольбы судьбе – все это ОН, ЕГО истинная суть, а вовсе не актерское амплуа.
Еще в самом начале спектакля я понял, что главный герой умрет в конце… Такова судьба короля карнавала, которого уносит в финале празднеств старуха-смерть – великий пост.
Люди не щадят тех, кто им полезен. Эрдель Кузя и впрямь погиб от передозировки. Я крепко держался, не впуская сочувствие зала в свое сердце, хотя многие стали всхлипывать (конкретно женская часть публики).
Но тут прожекторы вспыхнули синим светом, мертвый шевельнулся и встал на авансцене. Николай с глазами, подведенными черным, Николай отстегнул и швырнул в сторону ненужный теперь поводок, Николай, опустив голову, так, что глаза скрылись за седой челкой, запел, и голос гулко отдавался эхом:
Спасибо, кончено…
Прощай, Москва!
Не видеть больше мне
Ни Чичкина,
Ни пролетариев,
Ни краковской колбасы,
Иду в рай за собачье
Долготерпение…
Тут моя оборона была пробита, армии пали, редуты были взяты. Я согнулся в проходе от резкой деревянной боли в солнечном сплетении, мне стало трудно дышать, я почти не слышал, как он поет – не жалобно, а даже спокойно, безжизненно даже:
Братцы-живодеры,
За что же вы меня,
За что же вы меня, за что…
Пой, собака! До боли в глазах зажмурившись, стиснув кулаки, я проклинал и просил его. Пой, собака! Это она, это правда входила теплыми кровавыми сгустками в мое горло, окрашивала зубы в розовый цвет, горечью и солью пачкала язык. Пой! В это момент я не понял, но ощутил и познал его всем сердцем, я еще не мог выразить это словами, но страх блаженно растекся по моему телу, наполнил меня дрожью и теплом, влагой и невыпущенным наружу стоном. Пой! Ники! Ники!
- Ни-ки! Ни-ки! – скандировал зал, стоя на ногах. Овации прокатывались волнами, раскланивалась с букетом цветов, врученным ректором, растрепанная и счастливая Хазарова, никак не могли построиться для памятной фотографии актеры… Я встал и понял, что щеки у меня мокрые.
Нужно было поздравить с премьерой. Но я не один оказался желающим; на сцене началось столпотворение, и я едва отделался от Хазаровой, крепко схватившей меня за запястье и напористо поинтересовавшейся, принесу ли я ей когда-нибудь новые стихи. Пробормотав что-то вроде "да, конечно, если хотите, я…" выскочил за занавес и пролез сбоку в узкий ход, ведущий к гримерной. В темноте, за ширмой, я услышал голоса.
- Неужели! Поверить не могу. Мы все-таки это сделали.
- Ущипнуть, чтоб ты проснулась?
- Ай! Не надо. Не надо, я сказала!!!
- А помнишь, как мы поспорили?
- Нет…
- Врешь, помнишь! Ты сказала: "Если ты это выдержишь, то я непременно…"
- Ну?
- Ну! И я выдержал! Так что не отвертишься.
- Отпусти немедленно поводок! Это была шутка.
- Ну да! Вот обижусь и уйду.
- С ума сошел? Если бы не ты…
- Ой! Вечная песня Хазаровой со товарищи! "Если бы не Николай…" Ну вот, Николай вам столько хорошего сделал, а ты даже с премьерой поздравить не хочешь.
- Почему? Поздравляю. С премьерой тебя, дорогой.
- Не так!
- Фу, какой! Ну ладно, уговорил.
Я вынул из кармана новый мобильник и, нажав на кнопку, осветил пространство на два метра вокруг себя. Николай и "болонка" шарахнулись друг от друга; у Николая на подбородке было яркое пятно, актриса поспешно вытирала размазанную помаду.
- С премьерой, - сказал я.
- Фу, Невзоров! Ты меня испугал, - с облегчением проговорил Николай. – Я думал, это Хазарова. Ты знаешь, она борется у нас за чистоту кадров…
- Понимаю, - кивнул я. – Поэтому прятались за ширму. Классная ширма, кстати.
- Она уже была нарисована, я только помог выпилить. Пошли, с нами отметишь! Будет грандиозная пьянка, - он схватил меня за руку, улыбаясь во весь рот.
- Благодарю, - я мягко высвободился. – Скоро экзамен по истграму, надо готовиться, а это лучше делать на трезвую голову.
- Экзамен через тринадцать дней… Эй! Невзоров! Дик! Стой! Да погоди же!
- Оставь его… - голос "болонки".
Я покинул актовый зал, чеканным шагом прошел через холл, сбежал вниз по лестнице и вышел во двор университета. Небо хмурилось, влажная жара давила. Скоро должен был начаться дождь.
UrrY
20.3.2008, 13:59 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
Интрига, интрига! Радует, что в нашем кругу есть кого почитать. Один вопрос по теме (вот - превилегия форума) - этот спектакль существует на самом деле, раз Ник признался, что играл его уже? Помнится - события основаны на реале? Кто автор -хочу почитать.
   Финал хочу!
Морская Лошадк...
20.3.2008, 21:53 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
UrrY, эта пьеса существует, я её читала, но что касается аспекта поводков - это моя "режиссёрская трактовка". Я попробую узнать, но, к сожалению, автора я забыла, а моя начальница, у которой я брала книгу, сейчас со мной в контрах. Видите ли, я увольняюсь из-за постоянных конфликтов. Подробно рассказывать не буду, чтобы не флудить. Эта самая начальница - редактор журнала, где была напечатана повесть, и она же выведена под личиной Хазаровой, даже должность сходится - начальница моя руководит студенческим театром... Её все узнали =) кто знал - хохотал =)
Вы, кстати, осторожнее с симпатией к слешу, вы всё-таки мужчина и нормальный здоровый "гетист" =) Хотя этот слеш не ради слеша написан... Наверное, отношение "мальчик-мальчик" ещё и потому выведено, что мне слишком страшно было поставить женщину в такие условия. В подобные отношения.
Морская Лошадк...
20.3.2008, 23:11 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
VII. По образу и подобию

Мне хотелось прогуляться, невзирая на плохую погоду. Я зашагал прочь от университета, пыля по песчаной дорожке, жадно ожидавшей влаги. Мельчайшие вероятности, окружавшие меня, сковывали, связывали, рвались и вновь возникали. Перешагиваемые тени веточек, трещины на асфальте, перелетевшая дорогу стая воробьев, солнце, померкшее в тот момент, когда я ступил на бордюр, окаймлявший университетскую клумбу, чтобы пробежаться по нему, как ребенок, и конечно же не упасть – все, все имело значение, все говорило со мной, многоголосый хор микроскопических удач и неудач моего пути то утверждал, то отрицал идею, возникшую в моем мозгу.
Прогулка моя была донельзя бессмысленной и непрактичной. Но я не мог обойтись без какой-то иллюзии деятельности. Заниматься сейчас подготовкой к тому же истграму я попросту был не в состоянии. Лихорадка, какая-то бродячая болезнь овладела мной. Я дал ногам волю – их работа хоть как-то утихомиривала рвущийся наружу возглас.
Премьера закончилась, должно быть, где-то в восемь, вышел я из университета без десяти девять, а носился по окрестностям до половины одиннадцатого. К десяти вечера начался дождь, и дворы Нефтяников превратились в непроходимые катакомбы. Все испугались и попрятались от воды, и никто не мешал мне распарывать синюю вечернюю хмарь задыхающимся бегом. Только мокрые черные ветки неласково хлестали по моему лицу.
Деревянная боль по-прежнему сидела в солнечном сплетении и не выходила наружу. Я не мог позволить ей выйти! Я способен был разродиться чем-то ужасным…
Спрятавшись под козырьком на остановке, глядя сквозь завесь дождя, я стал спешно, коряво царапать в своем блокноте:
Ты человек, ты создан
По образу и подобию.
Я верю, это непросто –
Порою недобрым быть,
Зияя разверстой раной,
В муках устам застыть –
У меня есть одно желание,
Смелое до бесcтыд…
Я по инерции написал еще несколько строчек, перечел, ужаснулся и отшвырнул блокнот далеко от себя. Он улетел на проезжую часть, чью асфальтовую кожу изо всех сил массировал ливень. Я в тот же миг опомнился и побежал за блокнотом: там было расписание экзаменов и куча других стихов. В двух шагах от книжонки я поскользнулся и плюхнулся среди пляшущих пузырьков, в мелкую лужу. Визг тормозов, грязные брызги, очумелые крики водителя легковушки… Я схватил блокнот и опрометью бросился прочь, подальше от железной смерти.
Через какой-то промежуток времени я понял, что ноги привели меня обратно к университету, ко второму корпусу. С разбегу влетел в пружинящее месиво веток кустарника, скорчился, спрятался в самой чаще – коленями в чавкающую сырую землю. Остаться бы здесь… Остаться бы здесь!
Сердце металось сумасшедшим полтергейстом. Я вдыхал запах дождя, как кокаинист – оказавшуюся бесконечной дорожку. Дышал до ломоты в затылке, до судороги пульсирующих зрачков, до крика на вдохе – слабого, инопланетного.
Кризис медленно откатывал в прошлое, я постепенно растворялся, представляя себя серым дождем, падающим с серого неба на серую скользкую глину. Ничего не было, кроме вязкой хлюпающей жижи, в которой тонула, едва зародившись, всякая зеленая жизнь, всякое семя.
И когда небытие почти победило меня, я снова вдохнул этот запах. И в шестой день я был создан; мокрый, нагой – истинное божье подобие! Ну, промок-то я от дождя, а нагой была только моя душа, пока я стоял под торжествующим весенним ливнем, а кусты теснились плечом к плечу, как верные братья, заслоняя меня от чужих взглядов. Иллюзия заповедной земли не разрушалась, если не поднимать глаза выше верхушек кустов. Не видно ни асфальта дорожек, ни серых корпусов – только светится водяной жемчуг на паутине, а между корней пробивается мох, да полынь пахнет предутренними снами…
Думаю, он шел мимо изгороди к остановке и увидел в сплетении веток растрепанную черную голову. Я был особенно уязвим в момент своего рождения, и грешно было бы не воспользоваться случаем.
Поблизости раздался шорох, и я вскинул голову, уставившись в карие глаза. С исступлением ожидая изумления, отвращения, жалости, которые должны были появиться в этих глазах, я дышал дождем, я почти стал двоякодышащей рыбой… Я слился с бытием, как море с небом! Ну давай – удивись новорожденному! Дик ведь никогда не умел быть истинным, и способен лишь на то, чтобы рыться в пыльных книгах, прозябая в непонимании!
Он огорчил меня. Он не усмехнулся, не рассердился – он шагнул в мою обитель и с щелчком раскрыл надо мной зонт:
- Сколько часов ты здесь мокнул?
Я не мог отвести завистливых, страждущих глаз от его ошейника. Выше поднять взгляд боялся.
- Дик… Дик!
Тепло сухих пальцев на прозрачной влаге кожи. Последнее мое сомнение умерло, издав крысиный писк. Правда, меня слегка колотило – не то от холода, не то из-за нарушения границ личного пространства, его и моего.
Я нашел в себе силы посмотреть немного выше – как раз, чтобы увидеть, какими бледными стали его смуглые щеки, какими белыми стали губы.
- Дурашка… - прошептал он. – Что же ты делаешь… куда ты… ты ведь сам не понимаешь… не знаешь, что я такое!
- Что ты такое? – уцепился я за этот вопрос. – Что ты такое?! – повторил я, встряхивая его за плечи. – Что ты! Кто ты! Скажи!
Он схватил меня, сдавил меня так, что, казалось, душу выжмет прочь. Я понимал, что это попытка как-то загнать мое разболтанное сознание в тело, съежиться в страхе за свою жизнь. Но в ответ я тоже зажал его, как в тисках, крупно и редко вздрагивая.
- Пойдем немедленно, - сказал Николай, подбирая оброненный зонт. Я испачкал ему красную кофту – грязное, мокрое чудовище. Он не упрекнул. Ведомый за руку, я поплелся следом; не к гаражам, не к его Сузуки… на остановку.
Мы сели в холодный троллейбус. Я подумал – он нарочно выставляет меня на общий позор, под расстрел любопытных взглядов. Как вынесенная из дому кошка, я весь путь провел в пугливом, пунктирном забытьи, уткнувшись лицом в его плечо.
После темного, спотыкающегося шага вслед за теплом его ладони - свет в грязном лифте показался мне ослепительным карающим пламенем. Николай поддерживал меня все это время, но когда мы вошли в прихожую его квартиры, неожиданно отпустил. Он звенел ключами, а я съехал спиной вниз по стене, сел на корточки, спрятал лицо в ладонях, желая сделать непроницаемой пахучую тьму дома. Мне было страшно, что он прикоснется ко мне и еще страшнее, если он молча пройдет мимо.
Много времени не прошло – почти сразу я ощутил, что его рука протискивается между стеной и моей влажной спиной, а другая осторожно подхватывает под коленки. Он бережно, не как раньше, унес меня в комнату и посадил на что-то мягкое и пружинистое, вроде бы на кресло. Тут же, опустившись передо мной на корточки, стал развязывать шнурки моих мокрых насквозь кроссовок. Когда он стянул и носки, я не протестовал, но когда ловкие пальцы принялись за пуговицы моей рубашки, я просто затрясся.
- Вот, у тебя уже и озноб, - с легким осуждением сказал он. - Нужно снять эти мокрые тряпки, хорошо укутаться и выпить чего-нибудь горячего.
- Эт-то н-не оз-з-но-б-б, - простучал зубами я.
- Ну да, весь трясешься, - фыркнул Николай.
- Я не тря-тря-сусь.
- А что же, по-твоему, у меня кресло с вибратором? Или железная дорога за окнами? – он содрал с меня рубашку, коснувшись дыханием моей холодной груди.
- Не-не трогай, - попробовал возразить я, услышав звяканье ременной пряжки.
- Угу, да, я позволю тебе валяться на моей постели в грязных до колен джинсах. Я обожаю стирать покрывала… Слушай, водоплавающий, да ты до трусов промок.
- Не дам! – вцепился я в последнюю деталь одежды.
- Вот дурак, тут же темно. Нечего стесняться. Ну да как хочешь. – В меня полетел мягкий ворох: стеганое одеяло с кровати, я узнал его на ощупь и по запаху. Шаги исчезли где-то в глубине квартиры, там засиял слабый желтый свет, но вскоре его перекрыла возвращающаяся тень со стаканом в руке. На этот раз стакан был в железном подстаканнике, а внутри – чай, слишком обжигающий и сладкий, чтобы быть просто чаем.
- Там ром, - прокомментировал Николай. – Пей, укутывайся, я перенесу тебя на кровать – и спи.
Какое-то чувство сдавило мне горло, подбираясь все выше и выше, а в глазах начало жечь. Из груди вырвался глухой всхлип. Слезы мои всегда были тяжелы и постыдны, с трудом выходили наружу и причиняли неизъяснимые страдания. Николай, видимо, не сразу понял, что означают странные звуки.
- Ба-а-а, - протянул он, когда всхлипы участились. Больше у него не нашлось ни единого слова.
- Скажи… скажи мне… кто ты? – выговорил я, давясь рыданиями. – Я… я не вынесу…
- На моем ошейнике все написано, только ты не догадался, - ответил Николай.
- Jeduli der sjoka bost at skak?.. – прошептал я.
- Вот, ты даже помнишь ее…
- Это по-каковски?
- По-русски…
- Я плохо еще знаю родной язык, - сознался я.
- Филолух, - фыркнул Николай. – Ну, догадайся…
Я вертел в мозгу надпись так и сяк, в конце концов плюнул и попробовал попросту прочесть ее наоборот. Догадка пронзила меня вспышкой молнии.
- Как стать собакой среди людей… - я замолчал в сомнении. – Что это значит?
- То и значит, - сказал Николай.
- Что "то"?
- Я собака.
- Как так может быть?
- Так и может. – Он присел на подлокотник кресла – я едва успел убрать руку. – Я собака, которой позволили быть человеком.
- Ты врешь, - я нащупал собеседника в темноте, словно ожидая, что его бока начнут сейчас обрастать шерстью. – Ты врешь, - повторил я чуть громче. – Ты не собака. Это я хочу быть твоей собакой…
- Чего-чего? – переспросил он странным голосом.
И сползая вниз, с кресла на пол, зарываясь в одеяло, я пробормотал те строчки, которые написал на остановке:
Я хочу быть собакой…
Хочу быть твоей собакой…
Чем больше людей узнаешь,
Тем больше меня полюбишь…
Наступившая за тем тишина была разбита вспыхнувшей под потолком люстрой. Я робко поднял взгляд: Николай стоял надо мной, и на лице его отчетливо проступало бешенство.
- Хочешь быть моей собакой? – вопрошал он меня, крепко схватив за подбородок. – Хочешь оказаться в моей шкуре? Хочешь попробовать, как это – быть бесправным рабом?
- Я не боюсь, - сказал я.
Николай замер, потом бросился в коридор. Через секунду он появился, неся в руках кожаный ошейник-галстук. Я, не колеблясь, взял полоску кожи и застегнул ее на шее – словно мне дали орден, а не символ унижения.
Он накрутил на кулак поводок, и я вынужден был задрать голову, глядя на него сверху вниз.
- Будешь собакой, бессловесной и верной? Спокойно примешь постыдную судьбу? Будешь служить, получая подачки, ласку и побои? Всегда будешь следовать за хозяином? В огонь, воду, медные трубы?
Я кивал в ответ на резкие, рвущие душу вопросы.
- Отдашь все, что у тебя есть?
Я опять кивал.
- Дом? Покой? Родных? Удачу? Жизнь? – с каждым вопросом полоска все больнее врезалась в шею, но мое безмолвное согласие не иссякало.
- И душу свою отдашь? – страшным шепотом спросил Николай, захлестнув мою шею поводком и сильно сдавив. – Ну, говори – отдашь?
- О… - я открыл рот, но он тут же ударил меня по губам.
- Никогда не распоряжайся своей душой! – закричал он. – Не твое Дыхание – не ты хозяин!
Я вздрогнул, когда Николай, упав рядом со мной, стал расстегивать тугую пряжку моего ошейника.
- Что я делаю… - слышал я его бормотание. – Что ты делаешь… Зачем ты соглашался… на все это… Зачем ты согласился надеть ошейник…
- Я хотел понять, как это – быть тобой, - сказал я.
- Почему?
- Я люблю тебя.
Он сидел на ковре напротив меня так близко, что наши колени соприкасались. Услышав эти слова, он вздохнул и положил смуглые ладони на мои нагие плечи, притягивая к себе.
- Что с тобой делать…
- Расскажи мне все, - попросил я.
И, поцеловав красную полосу боли на моей шее, он рассказал мне все.
- Я был человеком… в прошлой жизни. Грешником. Поэтому в следующей жизни должен был переродиться дворнягой. Однако на пороге меж мирами моей душе встретился посланец дьявола, и я заключил с ним договор. Он дал мне человеческое тело и нечеловеческую удачу. Он подарил мне чарующий голос. Он дал мне силу увлекать за собой людей. Взамен я должен был приносить их души… или заплатил бы собственной душой.
Сейчас он распростерся на полу, а его голова лежала у меня на коленях.
- Но я – собака… Рано или поздно – я должен был встретить своего хозяина. Такого, которого я бы любил, а не боялся. И я встретил тебя. Мне нужно было забрать и твою душу тоже… Я думал – я просто поиграю… И доигрался…
Лохматая серебряная голова повернулась, и теперь его дыхание щекотало мои ноги.
- Я тоже тебя люблю. И я понесу наказание.
Он замолчал. Казалось, после этих слов в комнате должна была разразиться инфернальная гроза, возмездие преисподней, но все оставалось тихим.
Николай приподнялся.
- Но, может быть, не сейчас… может быть, еще не сейчас… может быть…
Я, слыша надежду в его голосе, в конце концов решился.
- Надо же, - слегка удивился он, - ты сладкий, как… как девушка… наверное, потому, что не куришь…
Его ногти проехались сверху вниз по моему позвоночнику, почти царапая кожу. Изнутри, сзади и снизу, толкнулась в ответ горячая дрожь. Цунами медленно вздымало драконью голову, готовое хлыстом обрушиться на беззащитное побережье.
- У нас еще есть немного времени, - он внезапно оторвался от меня и поднялся, направляясь к стенному шкафу. Вынул оттуда что-то – открытая дверца блеснула зеркалом – и бросил мне. Я поймал и уставился, не веря своим глазам.
- Чего боишься? Первые люди и то не струсили, - сказал Николай. Он ждал.
Я некоторое время еще смотрел на черное яблоко, чья полированная чистая кожица полнилась бликами от люстры, а потом откусил кусочек. Тягучий, липкий, темный сок обжег мне язык.
Мы оба провалились в кокон Тьмы.
Морская Лошадк...
20.3.2008, 23:19 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
VIII. Ускорение свободного

И в каждом чужом смешке, в каждом ушедшем автобусе, в колоколах нового собора, бьющих вразнобой, хрипло – везде видишься ты, твое присутствие. Весь город окутан мерцающим страхом. Я иду по улице и вздрагиваю; вон там, далеко – не ты? Не ты. Волосы, походка, очертания фигуры – все вызывает мгновенную вспышку заблуждения. Но целый миг я продолжаю верить, целый миг я продолжаю надеяться…
Я слушаю твое дыхание. Даже когда мы не находимся рядом – я слушаю твое дыхание. Так весной чудится запах цветов, едва стает снег. Я в последний раз согреваю тебя, как согревают в грубых и нежных ладонях сорванный, умирающий ландыш...
Я жажду тебя – тяжелый солнечный свет. Пульсирующее золото проникает в каждую пору моей кожи. Оно заставляет меня замереть, раскинув руки и ноги, подобно нелепой кукле; оно придавливает меня к постели своими лучами, и я словно серый космодром, на который садится в блеске и пламени дюз потрепанный "Прогресс"…
Я падаю в тебя – и я в тебе умру. Ты мой гибельный водоворот, Бермудский треугольник. И я верчусь, все сужаю круги, быстрее, быстрее, ближе, ближе, ближе…
Я знаю, что это последний подарок, последняя падающая звезда в черной ночи моего бытия, которая после сгустится и станет непроницаемой. Но сейчас я не думаю об этом. Я только прошу – только не остановись, только не остановись, только…
Ники!!!
IX. Там Лин*
Прохладные солнечные лучи ворошили мою смятую постель. Я даже не очень удивился, что оказался у себя дома. Некоторое время я еще лежал, ощущая слабость и дрожь во всем теле. Гудела голова, все виделось как сквозь завесу горячего воздуха. Видимо, дрожь коснулась даже глазных яблок. Тело стыло под одеялом во влажной пещере. Я осторожно сел на кровати, свесил ноги, коснулся холодного пола. Все было очень по-настоящему, даже часы, как обычно, показывали, что я опаздываю на двадцать минут. Настоящими, однако, были и подгибающиеся колени, и – не боль, но слабое раздражающее нытье, и – усталость.
А еще я нашел на подушке серебряный волос.
Я тут же забыл о находке, пошел в ванную, плеснул пригоршню воды себе в лицо – и когда капли коснулись моих щек, вместе с водой на меня хлынуло безумие и память.
Осев на пол, опираясь спиной о край ванной, режущий лопатки, я зарыдал, закашлял – горло сдавливала неведомая тошнота, будто с меня вчера не снимали ошейник. Я знал: то, что было вчера, никогда не вернется. Губы и руки, глаза и дыхание, тяжесть, свобода, боль… вечность…
Я никогда больше не буду бояться…
В маршрутке по дороге в универ я дремал без сновидений и едва не пропустил остановку в тяжелом забытьи. Выскочил и сразу, срезая угол, побежал по раскисшей от вчерашнего дождя дороге мимо зеленеющих клумб.
Я еще не понял, но сердце дернулось, в груди сжался горячий комок. Далеко впереди, возле кленов, за которыми уже виден был край второго корпуса – сияло красное пятно.
- Николай! – крикнул я, задыхаясь. – Николай!!!
Он обернулся – осунувшийся, усталый, с темными кругами под глазами (все это я замечал, ближе и ближе подходя к нему). Он стоял и ждал, когда я доберусь до него, но потом не выдержал – дрогнул, пошел сначала, и последние несколько метров – пробежал, влетел в мои объятия.
- Я думал… я думал, что тебя не существует, - выдохнул я в его ухо, полускрытое седыми волосами.
- Скоро так и будет, - ответил он. – Я ждал тебя, чтобы…
Вдруг я заметил, что он отпускает меня, попытался уцепиться за его руки, но он отвел их в стороны. Никогда я не видел у него такого жалкого выражения лица.
- Скоро… сейчас,  - повторил Николай.
Из-под медного ошейника показалась темная, густая капля, божьей коровкой скатилась за воротник. Другая, третья… Словно невидимая стена отгородила меня от него, оцепенение сковало по рукам и ногам. Я замер, глядя, как он пытается содрать ошейник, ломая ногти об металл, царапая окровавленную шею. Он упал на колени, и из его горла хлынула кровь.
Тогда я закричал. Почему кругом так пусто? Должны быть другие студенты,  спешащие этой же дорогой… должны быть жители соседних домов…
Вдруг меня отпустило, и я смог кинуться к нему, схватил, пытаясь разогнуть не поддававшийся ошейник – я ведь помнил, там сзади тонкая щель, разъем между "s" и "j"в слове sjoka… Кровавый металл обжег мои пальцы, но я вцепился еще сильнее. Тогда он превратился в черную змею и вонзил мне зубы в левую руку. Моя собственная кровь хлынула, смешиваясь с кровью Николая.
- Брось, - прохрипел Николай.
- Никогда, - отказался я.
Золотистые, медные глаза змеи уставились на меня. По раненой руке растекался холод, он уже достигал мозга, вместе с ним пришла мысль, бесконечно повторяющаяся, закольцованная, обездвиживающая: уйдешь вместе с ним… вместе с ним уйдешь… с ним вместе уйдешь… уйдешь… с ним вместе… Я понял, что его нарочно задержали на земле, чтобы забрать две души вместо одной. Но отпускать его я не собирался.
Только сейчас, запоздало, пришло прозрение, и остатками угасающего сознания я вызвал к жизни тот странный сон-полуявь, привидевшийся мне, когда я спал на балконе у Николая. Сердце Карла… зловещая звезда, требующая наказания и возмездия…
Как занавес, упала непроглядная тьма. Тело мое исчезло, как и все вокруг – осталась только боль и надежда.
- Я… не за себя прошу… - с усилием выдавил я. Голос эхом разнесся, путаясь в темной завеси. – Забери меня… вместо него… А его отпусти…
Молчание. Шорох. Боль.
- Забери меня! – крикнул я.
Молчание. Или было уже поздно… или я был недостоин даже того, чтобы говорить с Тьмой.
Вдали что-то блеснуло. Звезда? Звезда упала… Ее длинный тающий след был похож на след от меча, рассекшего занавес. А затем еще… еще… Они падали в одном месте, и вскоре послышались шаги. Я обнаружил, что мое тело ко мне вернулось, я стоял на проступившей зеркально гладкой черной поверхности. Чуть поодаль я увидел лежащего на боку Николая.
Шаги все приближались. Из мрака выступали бледные светящиеся фигуры в древних доспехах. Их лица были маловыразительными и строгими, словно со старинных гравюр. Ангелы звезд… Они обступали Николая, загораживая его от темноты. Их сдвинутые копья шалашом воздвиглись над его телом.
- Проси, - раздался глубокий голос. Говорил старший ангел в сияющем шлеме. Я открыл рот, но он перебил меня: - Проси не о спасении, но о наказании.
Наказание? Мысли мои лихорадочно заскакали. Я хотел не наказания, а полного освобождения. Но я чувствовал, что здесь есть какая-то лазейка, что ангелы звезд дают мне отсрочку, защищая от обманчиво мирной тьмы.
- Накажите его… - я помедлил, потом решился: - …судьбой человека…
Согласятся ли они? "Купятся" ли на "примитивную хитрость"? Я был убежден, что они хотели от меня именно такого ответа. Нельзя было не воспользоваться этой благосклонностью. Но время, совсем не было времени подумать…
Клубившаяся тьма резко рванулась навстречу. Горячий ветер пах серой и гарью, клочки черных занавесей липли к рукам и лицу. Звездные ангелы по-прежнему защищали Николая. Луч ударил из вершины шалаша скрещенных копий, превратился в световой столб, вокруг которого клубился черный туман. Голос старшего ангела снова расколол гудящее пространство:
- Искуплением платит ненависть. Наказанием платит любовь. Весы находятся в равновесии. Я прошу милости…
- Я прошу милости… - повторил я эхом.
- Тьма должна быть наказана Светом…
- Тьма должна быть наказана Светом… - шептал я, глотая слезы.
- Отдай нам эту душу…
- Отдай нам эту душу…
- Для наказания…
- Для наказания…
Сияющий столб расширился, поглотив фигуры ангелов, и, мигнув, исчез. В абсолютной черноте раздался другой голос – дребезжащий, старческий, канцелярский:
- Прошение принято.
Последнее, что я видел, была фигура женщины, босиком бредущая по белой, растрескавшейся от жаркого солнца дороге. В платке за спиной женщина несла ребенка. Девочку лет двух. Видны были только курчавые волосы и воспаленные, слезящиеся, огромные глаза. Она смотрела на меня, пока не погасло мое сознание.


X. Диминуэндо
*
Я встретил в коридоре Левандовскую. Она грустно улыбнулась мне, давая понять, что если не знает, то догадывается.
Едва начинался май, но мне казалось, что давным-давно пора прийти лету. Мое время потерялось. Как всегда весной, я был нервным, и меня задевала буквально каждая мелочь. И еще, очень хотелось спать. Подготовка к сессии отнимала свободное время, а творчество оставалось на ночные часы. На большой перемене я забился в пустующий уголок пятого этажа – хотелось вздремнуть. Но вместо этого стал читать статью в стенгазете, висевшей на стене. Заметка говорила о детях, умирающих от СПИДа в "странах третьего мира". Буквы – красные на черном – впивались в мой мозг. Я все смотрел на фотографию. Фигура женщины, босиком бредущая по белой, растрескавшейся… за спиной… девочку… глаза… Боже… Господи… Почему у меня внутри все скручивается и жжет, как огнем? Умереть от СПИДа, передавшегося от матери… Но все же человеком… все же человеком… все же…
Спать… Спать… Я решил прогулять следующую пару… о… я вообще уйду… Почему меня это не отпускает?
"Братцы-живодеры, за что же вы меня, за что же вы меня, за что…"
Я давил изо всех сил, загонял в подсознание рвущиеся оттуда лишние, невероятные воспоминания о будущем, которого не случится. Безуспешно. Тогда я пообещал себе, что напишу об этом. Но ниточка, словно ожидавшая такого решения, начала таять, и я только хвост последней мысли успел поймать. Я повторял ее на все лады, пока брел домой, и мне казалось, что в ней присутствует что-то… мучительное желание несбыточного… когда я перестану мечтать о несбыточном?
Где-то в вечности ты бежишь, чтобы обнять меня.
Где-то в вечности ты бежишь, чтобы обнять.
Где-то в вечности ты бежишь.
Где-то в вечности ты.
Где-то в вечности.
Где-то.
Где…

3,10,2007
17:07
*Там Лин - эльфийский рыцарь из старой легенды. Простая девушка смогла вырвать его из плена колдовства. Для этого она подкараулила праздничную эльфийскую процессию в одну из волшебных ночей, когда обитатели холмов выходили на поверхность, стащила рыцаря с коня (по заранее обговоренному с ним плану), сжала в обьятиях и не отпускала, а эльфийская королева стала превращать его в жабу, в удава, наконец, в кусок раскалённого железа - девушка не отпустила. Тогда чары исчезли, и рыцарь остался с любимой в мире людей.
*Диминуэндо - утихание. Музыкальный термин.
UrrY
21.3.2008, 17:39 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
Шэбшээдай разъяснила, что такое гет         
Теперь, благодаря тебе я понял значение еще одного мудреного слова - слеш.
Остался джен.
Если серьезно, я закрываю глаза на цвет оттенка этой повести в угоду качеству изложения. Ты с таким же успехом сможешь написать о Чечне или ВОВ - дай только материал.
Морская Лошадк...
21.3.2008, 20:04 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
UrrY, на самом деле я предпочитаю писать гет =) а эта вещь - слеш в конечном итоге только потому, что мне страшно примерять на женщину эту ситуацию. Ну я уже говорила =)
следующий точно будет гет =)
UrrY
21.3.2008, 20:24 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
Когда? Я - хочу!
Морская Лошадк...
21.3.2008, 21:04 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
А хоть сегодня-завтра. У меня есть кое-что готовое...
Но только я не знаю... Я могу выложить что-то попроще и посветлее, но с техническими огрехами... Могу выложить начатое и не законченное - ироническое фентези - чтобы вы могли решить, дописывать мне это или нет (а фабула уже вся до конца продумана дальше)... Могу выложить законченную вещь, небольшую, недавно написанную, сюрреалистичного характера и с явным привкусом готики... Вам что-нибудь хочется? Поточить зубы о технические огрехи старых рассказов, посмеяться или поужасаться?..
Ultra
22.3.2008, 23:11 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Нет аватара
Морская Лошадка, солиста "Корль и Шут" зовут МИХАИЛ!!!!!!!
Морская Лошадк...
22.3.2008, 23:17 · Re: Созвездие Гончих Псов (слеш-ориджин)
Аватар
Ultra, не виноватая я, это всё Олди со своей "Шутихой"  и со своими приколами над Гарри Поттером! Там Игорь Горшко есть... )))))))))))
Рада тебя видеть!!!!!!!!!!!!!!!!!
Ссылки на тему
› На форум (BB-код)
› На сайт или блог (HTML)

2 страниц V   1 2 
Ответить в данную темуНачать новую тему
1 чел. читают эту тему (гостей: 1, скрытых пользователей: 0)

Администрация не несёт ответственности за достоверность информации размещённой на форуме о любви и отношениях - она предоставлена в информационных целях и зачастую может быть не достоверна. Никакую информацию кроме правил форума не следует расценивать как публичную оферту - она ей не является. Мнение парней и девушек, пользователей нашего форума, скорее всего не совпадает с мнением администрации, ответственность за содержание сообщений лежит только на них. Всю ответственность за размещённую рекламу несёт рекламодатель, не верьте рекламе!
Сейчас: 8.12.2016, 12:56
Малина · Правила форума · Удалить cookies · Сделать вид что всё прочитано · Мобильная версия
Малина Copyright форум живёт в сети с 2007 года! Отправить e-mail администратору: abuse@malina-mix.com
Яндекс.Метрика